Вы здесь: Главная - Это интересно! - Чеченские страницы памяти.

Поиск

Обмен ссылками

Наши баннеры

Узнайте все подробности отсюда как изготовляют топливные брикеты из щепы

Чеченские страницы памяти.

11 Августа 2012 г. Опубликовал: Юрий Пономаренко

Об авторе: Юрий Викторович Пономаренко

Родился в 1971 году. В 1987 году окончил Cвердловское суворовское военное училище. В 1991-м - Челябинское танковое училище. Ветеран войны в Чеченской Республике в составе 276-го мотострелкового полка. Участвовал в боевых действиях в Первой кампании с мая по октябрь 1995 г. и во Второй - с июля 1999-го по март 2000 г. Награжден "Орденом Мужества" и медалью "За отвагу". В настоящее время - офицер запаса.

Предисловие

"…Дрожь сотрясала тело, корчила и обессиливала. Он чувствовал беспомощность и ужас - не ужас перед чем-то сверхъестественным - а ужас от мысли, что он, возможно, сходит с ума.

Этот ужас сковал его тело как будто

невидимой стальной проволокой…"

Стивен Кинг

Cтоит ли вообще писать о войне?.. Стоит ли об этом говорить вслух? Чем вызвано мое желание писать об этом? В конце концов, смогу ли я вообще об этом писать?

Наверное, это основные вопросы, на которые я сам вряд ли смогу когда-нибудь правильно ответить. Стоит ли об этом писать… Если бы я был корреспондентом какой-нибудь ТВ компании или газеты, то можно было бы написать, можно было бы получить гонорар. Для себя писать, зачем, мне вся эта катавасия снится и будет еще сниться долго, да и я сам это никогда не забуду. Кому это надо кроме меня, кроме моих родителей. Может я хочу сказать правду? Но ведь эта правда может причинить людям вред, правда, после которой придут родители погибших солдат и офицеров, чтобы узнать настоящую правду. Зачем она им, пусть будет как есть. И все же я пишу...

Любое сходство фамилий и сюжетов будет случайностью...

Добро пожаловать в Ад… Олимпийский проезд,  д. 110, кв...

Если бы меня сейчас кто-нибудь спросил, чем мне особенно запомнилась Первая Чеченская война, я бы без промедления ответил две фразы: "Добро пожаловать в Ад" и "Олимпийский проезд, 110".

"Добро пожаловать в Ад". Это не фраза, не монолог и не записка сумасшедшего. Это вывеска. Это вывеска или плакат, нацарапанный кем-то в г. Грозном. Это был рваный кусок фанеры примерно 1,5х1,5 м, на котором темной краской были напечатаны эти слова. В этих словах был заключен весь ужас, весь кошмар событий, связанных с этим городом. Его название полностью соответствовало его облику, его содержанию. Эта надпись въелась мне в голову на всю жизнь. Если приходится вспоминать Чечню, этот щит автоматически встает перед глазами.

Именно эти слова я повторю в августе 1999 года, пересекая на броне блокпост "Кавказ" на территориальной границе Чечни и Ингушетии. Но это совсем другая история…

Начало мая 1995 года - первые наборы в Чечню с нашего военного городка, отправляли добровольно-принудительно, чисто по военному. Новости смотрели с огромным интересом. Как новый выпуск новостей, так новые трупы. Количество убитых и раненых, объявленных по телевизору, было сродни прогнозу погоды. Об этом говорилось, как про нечто должное, как - будто так и должно быть. Тогда я еще не знал, что это такое. Во мне бурлила ненависть и злоба. Это потом я стану профессиональным убийцей по долгу своей профессии, это потом будут трупы, письма на броне, это потом будет война, потом будет этот незабываемый адрес - Олимпийский проезд, 110.

Если бы сейчас или еще через 8 лет, я бы без проблем нашел бы эту квартиру. Я никого так не помню, как ее. Представляю ее себе необыкновенно живо, до мелочей, до веснушек… Представляю ее себе по-детски смешливой и радостной, то строгой и гордой, то исполненной удивительной нежности, кокетства и женственности… Вижу ее и в минуту расставания - напряженное, испуганное лицо, дрожащие брови и слезы в уголках глаз… Сколько раз за эти годы я вспоминал ее, и всегда она  заслоняла других. Теперь она, наверное, уже не та, совсем не такая, какой осталась в моей памяти, но представить ее себе иной, повзрослевшей, я не могу, да и не желаю.

И по сей день меня не покидает ощущение, что я и в самом деле что-то тогда проспал, потерял, что в моей жизни и впрямь по какой-то случайности не состоялось что-то очень важное, большое и неповторимое… Если бы я не был женатый, хотя бы моя семья не была в ожидании пополнения, может быть все было бы по-другому.

Тогда в мае 1995 года, когда в Чечню объявили очередной набор, я был в списках изъявивших желание ехать для восстановления конституционного порядка, но благодаря "усилиям" моего отца, командира дивизии, меня поменяли на Юрчука Сергея. Тогда я плохо понимал, что отец не столько переживал за мое участие на войне, сколько за состояние здоровья, моего конечно. Я же к этому отнесся как к террористическому акту, сколько злобы, сколько проклятья и плохих слов я вылил тогда на своего отца, помню даже, как я сказал: "Если с Юрчуком что-нибудь случится, и случится за меня, я сам себя пристрелю…" или что-то в этом роде. Прости меня, мой дорогой отец.

Когда провожали Женьку Чубенко и Юрчука, я им завидовал, не зная, что их ждет. Завидовал сам не знаю чему, но мне очень хотелось, по-мальчишески хотелось на войну. Наверное, если разобраться, мне не важно было с кем воевать, с чеченцами или с американцами. Если бы тогда воевали с неграми, я бы хотел поехать в Африку. Не знаю почему, но я не могу дать себе ответ, откуда у меня это желание - война. Сколько я себя помню, мне все время хотелось просто на войну. Был Афган, хотел в Афган. Когда была война в Ираке, мечтал воевать там. Когда начались кавказские конфликты, Таджикистан - мечтал попасть туда. Мне всегда, всю жизнь хотелось быть на войне, не важно с кем и за что. Тогда в 95-ом меня не останавливало положение моей жены. После долгого лечения и прочей профилактики она все-таки забеременела, и у нее был достаточно большой животик. Нашей радости не было конца, но, тем не менее, несмотря на такой факт, я все-таки добился своего. Как говорится, сбылась мечта идиота, меня послали в Чечню техником мотострелковой роты в 276-й мсп.

Итак, в августе 95-го нас собрали с Елани - человек 70-80 офицеров и прапорщиков. На перроне собрались жены, родители, просто знакомые, провожали от души, да и в дорогу взяли, сколько могли спиртного и денег. Почему-то у всех сложилось мнение, что до Грозного мы должны ехать в пьяном виде, наверное, все думали, что пьют они в последний раз в жизни, что там, в Чечне всю водку выпили, и им не досталось. В связи с этим все решили пить до такой степени, до такого состояния, чтоб там, в Чечне пить спиртное не хотелось.  Но если бы.

Я помню хорошо тот вечер, перрон. Лену в розовом свингере, ее животик очень красивый, напутствующие слова отца. Ленкины слезы, пусть небольшие, но они были. И вот, гудок паровоза, по вагонам, вернее, в вагон. Поцеловав Лену, взяв ее животик в свои ладони, я ей сказал: "Береги его". После того, как мы ездили на узи, мы знали, что там будет мальчик, и даже имя у него уже было - Витюшка… После этих коротких слов что-то еще говорил отец, но я уже был не с ними, мои мыли были далеко впереди нашего поезда, я не слышал, что мне говорили. И как в песне: "Прощальный поцелуй, стакан горилки"… Я быстро прыгнул в вагон, может быть, раньше всех. И знакомые пейзажи поплыли мимо вагона. Челябинский поезд повез нас на войну. Наш путь лежал через Свердловск, Челябинск, Ростов-на-Дону, только потом был Грозный.

Во всей этой суматохе никто не заметил, как заняли себе места, каждый нашел себе место в вагоне, как-то неожиданно накрылись столы, звякнули стаканы, забулькала жидкость, преимущественно белая. Тогда я сказал, вроде тихо: "Добро пожаловать на войну…" Вокруг завозмущались, о чем, мол, говорю, ехать еще и ехать. Дураки они, просто не понимали, что я уже давно на войне, мои мысли где-то там, на Кавказе. Несколько раз я себя спрашивал, оно мне надо, наверно, надо. Сейчас, после Второй войны я знаю точно. Все это было не напрасно. А тогда в поезде, господи, что творилось в поезде. Не вдаваясь в подробности, могу сказать, что проводница, ей было 35-40 лет, когда приехали в Челябинск, даже не проснулась, когда мы выходили из вагона, но могу сказать точно, из разговоров я сделал вывод, что когда проводница проснулась, она бесспорно стала считать себя самой счастливой женщиной на железнодорожном транспорте. Про себя могу сказать одно, не был, не участвовал, не видел...

Примерно по такому сценарию продолжалась жизнь в нашем вагоне до Ростова. Конечно, никто не помнит, сколько было выпито, сколько было съедено раков, на полустанке продавали все, что угодно, чем мы не могли порадовать себя на Урале.

Давно были забыты слезы любимых на перроне, когда нас провожали. В этой круговерти вряд ли кто-то реально осознавал, куда едем, за окном вагона были красивые картинки, которые потому не забываемы, потому что просто ничем не похожи на наши уральские. Реальным некоторым ощущением, что приближаемся к району боевых действий, был Ростов. Ростов - папа…

Куча военных, шмыгающих в разных направлениях, беженцы и, конечно, чеченцы, нет, чеченки, эти женщины с огромными мешками и баулами, которые приезжали в Россию за покупками и возвращались в Грозный. Вот тогда в Ростове мы увидели ненависть. Эта ненависть была ясно видна в глазах этих чеченок, - раз в форме, значит, военный и едешь убивать наших детей, мужей, отцов. Я же могу сказать только за себя, я ехал защищать свою Родину, глубоко убежденный, что чеченцы - это бандиты, их надо убивать. Для меня не было значения, с оружием или нет, чеченец, значит, бандит, значит, должен быть убит, для меня никогда не были важны ни пол, ни возраст. Я знал, что я представляю огромную машину или деталь в этой машине, которая обязана работать исправно.

Водку пить перестали. То ли от того, что кто-то просто устал, кто-то от того, что кончились деньги. Уже объявили наш паровоз, места всему нашему коллективу дали в двух последних, прицепных вагонах, поэтому мы стояли на улице и тусовались недалеко отходив от вагонов, хотя времени до отправления было предостаточно.

До чего же хорошо, до чего же здорово было, когда Хабибулин Андрей, капитан, пропивший все свои деньги на третий день, неизвестно откуда нашел четыре бутылки холодного пива. На улице было очень жарко. Конечно, ростовское пиво нашему уральскому в осадки не годится, но тогда на жаре, после недели продолжительного запоя то пиво было для меня божественным нектаром. К завершению всего Хабибулин вытащил из своего кармана небольшой кусочек рыбы неизвестного происхождения и породы, и со словами: "На, погрызи, что осталось". "Где остальное?" - спросил я. "Пива тоже было больше, донес, что смог". Попивая пивко, холодное, в такую жару, смакую кусок соленой рыбы и думаю - жизнь хороша. Очарованный, я был как в забытьи и не знаю даже, почему обернулся, сзади между двух вагонов стояла и смотрела с любопытством на меня невысокая необычайно хорошенькая девушка лет восемнадцати. Ее лицо выражало некую растерянность и в то же время интерес, может, ко мне лично, может, к моему окружению, мне показалось, что она непосредственно смотрит на меня. Но в ее глазах - зеленоватых, блестящих, загадочных, как мне показалось, был смех. Все дело в том, что наше поведение выражалось неугомонным смехом и вызывало улыбки окружающих, и в то же мгновение она куда-то исчезла. Я успел разглядеть, что, впрочем, подобает рассмотреть мужику - довольно красивые ноги при ее невысоком росте, крепкую красивую фигуру или фигурку  под платьицем, успел заметить корзинку в ее руке. Уже тогда я решил, что обязательно пойду по вагонам и найду ее, планов не было никаких, мне просто хотелось найти ее, не говорить, а что-то внутреннее мне подсказывало, толкало к ней. Она появилась словно бы мимолетом, случайно и исчезла внезапно и неслышно, как сказочное видение. Разгоряченный холодным халявным пивом, я хотел сразу броситься в атаку, искать ее, но общество не позволило, мы стали потихоньку рассаживаться по вагонам, затаскивать свои небольшие вещи, но, несмотря на всю эту суматоху, я для себя уже решил, что пойду, и буду искать. Я чувствовал себя молодым холостым юношей, который рвется на свидание.

За всей этой суматохой мы не заметили, как потемнело, поужинали, по рюмочке, как положено, и, что делать, я пошел искать эту незнакомку.

Пройдя в соседний вагон, моему удивлению не было края, а от такой неожиданности я даже поперхнулся.

Купейный вагон, в проходе возле окошка стояла она. Я рассчитывал искать ее по всему составу, а она едет в соседнем вагоне! Я же, такой дурак, весь день строю планы непонятных поисков. Кого искать? Где? А она стоит с полотенцем в халате и ждет своей очереди в туалет. Мало того, рядом с ней ведут беседу мои однополчане. Могу поклясться, она меня сразу узнала и тоже, можно сказать, ждала встречи. Но она была не одна, у меня оказались претенденты на ее общество. Ну, что делать, города берут смелостью, а женщин - нахальством. Я подошел, а точнее сказать, подъехал как на танке. Мы все были хорошо знакомы, и все мои слова были восприняты мужиками как шутка, когда она стояла, несколько обалдевшая от такой неожиданности.

- Вы какого черта пристаете к моей невесте? - сказал я,

- Я же знаю, как Вас зовут, прекрасная незнакомка, - продолжал я, - но выходите за меня замуж. Меня зовут Юра.

Конечно, вокруг был смех, толкотня, пару выражений на такую тему. Но все закончилось в мою пользу после ее слов.

- Вот сейчас схожу сюда (показывая на туалет) и непременно выйду за Вас.

Эти слова меня буквально пригвоздили к полу. Разговаривая с ребятами, я с нетерпением ждал ее возвращения. Я не придавал большого значения тому, о чем разговаривал с ребятами, я ждал ее. Ждал, не предполагая какое удивление меня ждет впереди.  Когда она вышла, после небольшого разговора на общие темы, который занял 5 минут, я ей предложил пообщаться. Все это время я не переставал ею любоваться, я не могу сказать, что в ней было прекрасного, не знаю, что-то, чего мне так не хватало, она завораживала, хотя была простая на внешний вид. Под мои уговоры пообщаться она зашла к себе в купе, я, конечно, сказал, что буду стоять здесь и ждать ее ответа на мое предложение. Сейчас я понимаю, что это выглядело смешно, но меня просто несло, из меня перло все наружу, я пригласил ее в ресторан и еще всякое такое, я не помню, чего я только ей не обещал за этот маленький промежуток времени. Но через минут 10-15 я был сражен и удивлен. Она вышла и сказала:

- Мама, вот Юра, он хочет на мне жениться.

- Заходите в гости, молодой человек, поговорим, зачем по ресторанам ходить, можно и у нас посидеть, познакомиться.

Она продолжала что-то в этом духе, но я не знал, куда себя деть, вот попал, думаю.

- Так мы даже не знакомы? - говорю я.

- Вот сразу и познакомимся, не возле туалета же знакомиться, - ответила она.

Я понял, что это в мою сторону.

Это была мама Наташи, так звали мою незнакомку. Женщина она была хоть куда, даже возраст ее нельзя было определить. Но было видно, что война ее сильно разбила. Шел разговор, пили чай, ели все домашнее. Говорили о доме. О войне я специально не спрашивал, было видно, как она им противна. Отклоняясь от разговора про войну, я отпросился покурить, а когда возвращался обратно, думал, стоит ли заходить к ним в купе, ведь время позднее, пора отдыхать. Но открылась дверь, вышла Наталья. Вот так мы и остались стоять возле окошка напротив купе. Боялись разбудить мать.

Мы стояли и всматривались в темноту, глазели в окошко, но ничего видно не было, только наши отражения. Шло время  под раскачивание вагона мы приближались все ближе друг к другу, болтали тихонько, смеялись, тема сменяла тему, о чем говорили, сам не помню, но время шло, а она никак не хотела уходить. Достояли, доболтали почти до самого утра, не заметили, как наступило утро, а мы вот так и стояли, говорили, говорили…

А утром с рассветом пришла война…

Ночью практически никто не спал, или проснулись очень рано. Все знали, что примерно в 10 часов утра поезд прибудет в Грозный.

В нашем вагоне, почти полностью военном, воцарилась тишина, все прилипли к окнам, глазели, высматривали хоть небольшие материальные признаки присутствия войны. А война была вокруг, повсюду. Внутри нас, в лицах гражданских, за окном. Паровоз вез нас очень тихо, через каждый километр остановка минут по 20-30. это потом мне стало известно, что минеры проверяли путь и только после этого пропускали поезд. Природа, природа бесспорно была прекрасна. Тогда я еще не видел настоящих гор, то возвышенности, то косогоры, то небольшие горы, все это было прекрасно. Но все это было по другую сторону реальности, стоило опустить глаза вниз, и реальность возникала в самой своей красе. Первое, что я увидел, но не очень близко, две сгоревших БМП, точнее, корпусы, башен не было, а издалека я не мог определить какие.

Дорога, асфальтовая или бетонная, было трудно разобрать. Хотя она пролегала очень близко от железной дороги, ее состояние, вернее, по ее состоянию было трудно разобрать, дорога вся была изрыта воронками, от фугасов разного калибра, воронки и воронища были через каждый метр. Нескончаемое движение военной техники в колоннах и по одиночке. Колесная ехала не торопясь, та, что на гусеницах, ездила довольно близко. Мы были очарованы и молчаливы, все это время все молчали, а если кто-то кому-то что-то говорил, то делал это очень тихо, почти шепотом. Все боялись нарушить эту тишину, только почему. Опять остановился поезд, напротив нашего вагона, примерно в 70-80 метрах вдоль дороги расположилась колонна десантников на броне. БТРы, БМП, БМРешки, прочая броня, солдаты с каким-то неподдельным любопытством рассматривали нас во все оптические приборы, какие у них были, развернули даже башни в нашу сторону. Я стоял в тамбуре, а двери были открыты, жара стояла ужасная, да, это далеко не Урал. На Кавказе все другое, и день, и ночь, и солнце, и звезды.

Дорога дышала, жар исходил от покрытия, искажая броню и людей. Но я смог заметить и хорошо рассмотрел, что на меня смотрят в оптику. По ту сторону дороги, на броне поджав ноги, сидел солдат-снайпер и уставил на наш вагон свою винтовку, рассматривая нас в оптику. Я был в форме, почему-то мне показалось, что он смотрит именно на меня. Я был прав. Махнув ему рукой, он отодвинул свою винтовку, махнул мне рукой. Вот так, сам того не зная, я поздоровался с самой смертью. Я думаю, что это была сама смерть, одетая в камуфляж, с винтовкой в руке, в косынке на голове. Уже тогда она рыскала прицелом вдоль нашего вагона.

А сколько еще мимо нее будет проходить вагонов, и она будет выбирать в свой прицел жертвы.

Я возвратился в свое купе, у нас был плацкарт, окна были опущены, а в вагоне была тишина. Подъезжали к Грозному, и поезд очередной раз остановился. Пейзаж вокруг был чем-то похож на свердловскую сортировку. Так получилось, может, это дело случая, может, закономерность. Напротив нашего вагона, напротив окна, в которое я глазел, в 5 метрах от железнодорожного полотна лежала оторванная башня БМП-2, недалеко от нее лежала еще одна оторванная башня от БМП-2. Обе обгорелые, но без стволов. Я знал точно, что эти две башни были от машин, принадлежащих московской бригаде. Именно эта бригада в новогоднюю ночь 94-95 гг. брала Грозный, именно в эту ночь мотострелковые подразделения спешили на БМП-2 на помощь своим бойцам, находящимся в окружении на железнодорожном вокзале. Я знаю точно, что ни одна из бронегрупп не смогла пробиться на вокзал, все машины были сожжены. Я знал, да и не только я, что вместе с этими оторванными башнями была оторвана не одна душа, солдатская душа…

Все это понимали и молчали…

- Добро пожаловать на войну… - проговорил я, сказал это тихо, но услышали все.

- Спасибо, - послышалось мне из глубины вагона, я так и не понял, кто это сказал, да и какая разница, кто-то ответил за всех.

Черт побери! Я совсем забыл про Наташу! Очнулся я, дурак, уставился на эхо войны, будет еще время поглазеть и не на такое.

Бросив все, я побежал вместе со своими вещами в соседний вагон. Мы будто и не расставались утром, но все-таки она была сонная. Я не помню, о чем мы говорили в тамбуре, да и народа было прилично. Я был краток, она мне дала свой адрес, поцеловала и очень просила, чтобы я заехал к ней. Этот адрес я долго не забуду - Олимпийский проезд, 110, кв. № …

Я не обману ее, я приеду, я буду искать через 4 года в 1999 году ее улицу на картах Грозного, и еще долго, очень долго я буду мечтать о встрече с Натальей. Но это совсем другая история. Наталью и ее маму встретил отец, я им помог с вещами. Еланская гвардия сошла на перрон, добро пожаловать на войну, сбылась мечта идиота. Бойтесь нас, чеченцы, прячьтесь, бегите, мы пришли вас убивать…

"Добро пожаловать в Ад". Эту надпись я впервые увидел, когда нас везли на открытом Урале в Ханкалу. Потом неоднократно езда в сопровождении колонны в составе бронегруппы, при въезде в Грозный она постоянно будет бросаться в глаза. Если она падала, то ее обязательно кто-то навешивал обратно.

Потом были "Вертушки" Ми-8 в сопровождении "крокодилов" Ми-24, несли нас в пункт постоянной дислокации 276-го мсп. Вертолеты летели на предельно малых высотах,  опускаясь максимум до двух метров. Захватывало дыхание, закладывало уши. Что говорить, конечно, мужики молодцы, пилоты  то, что надо, мастера своего дела, ассы. Что было потом… Это не дневник, чтобы здесь описывать каждый день, хочу, постараюсь отметить наиболее яркие события того короткого времени, что я там был. Кто-то был и меньше, и больше, кому, сколько было дано.

Вы можете себе представить вечно пьяного командира боевого полка? Это сложно. Когда был командиром полковник Бунин, полк был в прекрасном состоянии, хоть и воевал беспрерывно. Сейчас я даже не помню того командира, поскольку видел его только один раз, а его состояние было… Но не мне его судить, я права такого не имею.

К себе в роту я попал на должность техника роты, мотострелковая техника была в ужасном состоянии. В первый же день мне пришлось ставить крест, большой деревянный крест на оборонительной позиции моей роты. А дело было так. Об этом говорить нельзя было, но надо. Представляете группу телекорреспондентов, которые реально не хотят видеть дальний бой, они привыкли к фальши и киномонтажу, им-то без разницы, что будет на пленке.

Приехали к командиру полка, хотим снять бой в вашем полку, но понарошку, а то мало ли что. Вот и решили снять кино на базе 7-й мср, так как реально мы каждый день имели какой-либо боевой контакт с боевиками.

Приехали, поставили камеры. Минометным батареям дали команду огонь, подожгли землю, предварительно полив солярой, горит все, красота, парочка автоматчиков стреляет в зеленку, отражая "нападение боевиков", красота, все взрывается, горит. Кино уже на "Оскар" тянет, да тут вдруг чеченская мина угодила прям в землянку, куда попрятали лишних солдат, не участвующих в кино. Результат - семь трупов, красота не получилась, фальшь, она себя хоть как, но проявит. А что командиру, он ушел в очередной запой, я его понимаю, может, для него это был единственный выход.

Что мне запомнилось из бытовухи, это голод, грязная и рваная форма на солдатах. А ведь была солидная масса бойцов, которые брали Грозный. Однако было много протухшей кильки в томатном соусе.

Мой первый бой, какой он был… Обстреливали нас каждый вечер, мы в ответ, утром приходили старейшины с Курчелоя, чтобы похоронить своих сыновей. Кладбище было у меня в тылу, поэтому всех, кого хоронили, несли через мой блокпост. Всех мы не пропускали, похоронная команда была ограничена, человек 5-6 и то после обыска и досмотра. Интересная штука получалась, вечером они начинают нас отстреливать, а на следующий день через нас их несли хоронить, ирония судьбы. Я иногда любил захаживать на кладбище. Мусульманское - штырь, полумесяцы, все не как у нас, если копье, значит, воин. И со стороны казалось, что сейчас из-за бугра выйдет целый отряд рыцарей с копьями. Массивные надгробья все больше закрывали свежие могилы с копьями. И зелень, яркая, сочная, буйная. В знойной тишине сквозь неумолимый стрекот кузнечиков я услышал не сразу различимый шепот и еле слышное всхлипывание, еле различимый плач. На этом чеченском кладбище уже давно не было ограды, хоронили практически каждый день, и могилки были уже давно за тем местом, где должна быть ограда. Возле свежей могилы, почти у самого края, единственные, кроме меня посетители - двое старичков, он и она, маленькие, скорбные, какие-то страшно одинокие и жалкие. Кто под этим зеленым холмиком? Их дети или, может быть, внуки? Подхожу ближе и уже явственно слышу шепот на чеченском языке. Они заметили меня, я, конечно, не понял, что сказала старушка, но по ее белым губам я понял, что из ее уст посыпались проклятья. Кто же был там похоронен? Могиле было дня три. Как раз тогда из зелени по нам работал снайпер. "Шилка" просто скосила зеленку, где он был, за одно и его. Может, это была его могила… Она ушла первой, старик, немного погодя, пошел следом, оглядываясь в мою сторону. Рядом были похожие могилы с пиками в земле, одинаковые фамилии, почти одинаковые имена, кто его знает, может, тогда был убит последний мужчина в их семье…

Обстреливали нас каждый вечер, в 21.00 начинали и к 23.00 заканчивали, хоть часы по ним сверяй.

Как-то пошел в составе бронегруппы  в сторону Ведено, в принципе, мог, конечно, и не ходить, народу и так хватало, а занятия укрепления своего оборонительного рубежа я доверил и отдал Андрюхе Хабибулину, хоть он и капитан, но с большим рвением бросился рулить. Где копать, куда ставить бетонные блоки. По его рвению было непонятно на какой он должности, по его рылу можно было подумать, что он ротный, а не замполит роты.

Зачем пошли мы в горы, толком никто не понимал, командиру полка говорили разведчики, что туда соваться нельзя, дороги заминированы, аж жуть. Но мы пошли, шли и останавливались, то там мины, то там. Впереди ехал зампотех батальона из Чебары, я за ним на БМП. Красота, птички поют… Вдруг взрыв, взрыв, подрыв всегда вдруг, естественно, его никто не ждет. БРЭМка вместе с зампотехом подлетела и окуталась дымом от фугаса, стали обстреливать все вокруг, зеленка редела на глазах, но в кого стрелять, по нам никто не стрелял, это был всего лишь подрыв. Подбежал к машине, там уже был ротный, вижу, как он вытаскивает зампотеха из люка, вытащил очень легко, ног не было по самый пояс, ровно половина человека, крови практически уже не было, она осталась вся внизу, стекла, пока он висел на краю люка.

Зампотех был еще живой минут 5, что-то говорил, я уже не помню, он так и умер со словами о Чебаркуле и о семье, которая там осталась. Больше БРЭМки у нас в батальоне не было, как только я не изголялся, ремонтируя с мехалами БМПэшки, чем только не снимал движки с коробками. Наремонтировался вдоволь.

Потом начались сопровождения. Когда первый раз я поехал в бронегруппе, мои мысли были заняты только Натальей, мечтал, хотел встретиться с ней, зачем, сам - не понимал. Я знал, что ничего у меня с ней никогда не получится, но тем не менее я о ней думал. Первый раз, когда приехали в Грозный, съездить к ней не получилось, приехали поздно, уехали рано, но что встречала, что провожала нас моя любимая фраза: "Добро пожаловать в Ад".

Я специально напрашивался с бронегруппой в Грозный, подавал заявки на запчасти, которые можно было получить только в Ханкале. Посетив очередной раз Ханкалинскую базу в Грозном, я неоднократно видел как продается продовольствие и вещевое довольствие. Если продовольствие доходило до полка, то оно оставалось на КП и дальше не ходило. Чтобы как-то прокормиться, я ездил по КП полка и клянчил у знакомых прапоров продукты.

Наконец. Очередной раз я в Грозном, и будем на базе не один день, это меня радовало. С самого утра я на БМП с ребятами и БРДМ двинулся на поиски Олимпийского проезда, 110.

Передвигаясь по городу, минуя блокпосты, я не переставал поражаться силе нашего российского оружия и глупости и тупости наших генералов. Город был раздроблен, сгоревшую технику всю утащили с центра, но на окраинах города она встречалась. Раздолбленные мосты, БТРы и БМП в воде, перевернутые и сгоревшие. Было на что посмотреть. Чеченский белый дом - дворец Дудаева, кто мог предположить, что вижу я его последний раз, его, как символ чеченской свободы подорвали чуть позже. Кто мог предположить в новогоднюю ночь 1995 г., что весь центр Грозного, все улицы превратятся в кладбище. Что огромное количество бронетехники превратится в братские могилы молодых пацанов…

Мы продвигались по Грозному с максимально допустимой скоростью, останавливаясь на блокпостах, спрашивая, где та улица, которую мы искали.

Правильно говорят: "Язык до Киева доведет". Тогда я еще не знал, что приезжаю туда в последний раз. Кто знал, что будет.

Семь лет я еще буду думать об этой улице, буду мечтать туда приехать. Кто его знает, пути Господни неисповедимы, может, мне еще придется туда приехать.

Улицу мы нашли, она была не столько разрушена как остальная часть города, дома были в нормальном состоянии. С Божьей помощью война не задела эти дома. Когда я или мы нашли дом № 110, я не помню количество адреналина в моей крови, но очень много. Волнение меня просто захлестывало.

110-й дом представлял собой Г-образную пятиэтажку из шести подъездов, я не помню ее квартиру сейчас, но нашел ее без труда, я только забыл номер. По всем правилам чеченской войны мы подъехали практически в недосягаемости броска гранаты. На тот случай, если с крыши или из окон полетит граната. Все как положено, наблюдатели-наводчики в башнях. Красиво подъехали, красиво встали, все как в кино. Чеченские мальчишки, взяв в руки обыкновенные палки, изображали стрельбу в нашу сторону, но потом, видя, что мы приехали совершенно с другими намерениями, примирились и облепили броню. Солдаты с большим удовольствием приняли малых пацанов на броню, так больше шансов, что по тебе не шарахнут с гранатометов. Подбежала пара пацанов.

- Дяденька, дайте ракетницу.

- Дяденька, дайте гранату, - просили они.

Но меня волновало другое.

Женщины, которые были на улице, видя, что мы не менты и не ВВ, подобрели и подошли поближе. По нам было видно, что все мы точно с гор спустились. Выцветшее х/б, грязные, пыльные до черноты лица, пыльное оружие, косынки на головах, без броников, бороды, БТРДМ и БМП, все покореженные, грязные и обвешанные ящиками с песком. Все это говорило о том, что мы не местные, да и таких убогих на внешний вид военных они никогда не видели. Подошли женщины и мужчины и узнав, что мы приехали не для "зачистки", прям обрадовались. Стали расспрашивать откуда.

- С гор, - ответил я, коротко и понятно.

Мне указали  подъезд, где была квартира, которую я искал. Со всеми мерами предосторожности я и еще три человека зашли в подъезд, стали подниматься на пятый этаж.

Поднимались недолго, поднялись, постучали. А в ответ - тишина. Только не это, я больше всего боялся, что попал не туда, что ошибся. Постучал еще раз, тишина. Опросим соседей, решил я. Постучали в дверь напротив, дверь открыла полная чеченка. Это сейчас я забыл фамилию Наташи, а тогда, спросив у соседки про Наталью, она подтвердила, что такие живут именно здесь.

Чего бояться, я прикладом и постучал в дверь. За дверью послышались шаги, и тихий мужской голос спросил:

- Кто там?

- Дело такое, я к Наташе, это Юра.

Секундное молчание, а потом за дверью слышу громко:

- Наташенька, Юра приехал!

Вот это да, думаю, встречают как родню. И я оказался прав. В проеме двери я встретился с матерью и отцом, на самом деле на их лицах была неподдельная радость.

- Проходите, проходите, - твердили они, перебивая друг друга.

Картина, которая меня ждала, заслуживает пера художника или голливудского фильма.

Через некоторое время, мы еще были в коридоре, из дальней комнаты вышла Наталья, она мне показалась еще прекрасней, чем в поезде. Коридор оказался у них довольно длинный, и вот через весь коридор, расставив руки, бежала Наташка…

- Юрка!.. - бросилась мне на шею, обвила руками, но воспитана она была все-таки в Чечне, видимо, чувствуя взгляд родителей, она тормознула.

Но мне хватило того, что произошло, совершенно незнакомые люди, девчонка, которую я знал практически очень мало, проявили уйму внимания. Девчонка так меня встретила, что мужики, которые были рядом, были просто приятно удивлены, ведь не то, что они, я сам не догадывался, что за одну ночь можно так влюбиться. Сашка Вардзелов, который был непосредственным свидетелем нашей болтовни в поезде, обалдел ничуть не меньше моего. Я до сих пор вспоминаю этот момент, такое не забывается. Сейчас я могу сказать. Прожив с женой 10 лет, она меня так не разу не встречала…

Потом был чай…

Нет я не обманулся, мне ничуть не показалось, что-то у нее было ко мне…Все было пленительно в этой маленькой девушке: и прекрасное лицо, и статная женственная фигурка, и мелодичный звук голоса, темно-зеленые сияющие глаза., и то радушие и любопытство, с каким она смотрела на меня, на моих друзей. Вела она себя непринужденно и просто, как подобает хозяйке. Помогая матери, угощала гостей, улыбалась и поддерживала компанию. Потом, не скрывая заинтересованности, внимательно слушала нас, как мы отвечали на вопросы отца про войну, где стоим. Я помню, как она милым женским движением поправляла свои длинные светлые волосы. Волосы у нее были такие, что можно было заплетать косу.

Наши взгляды встречались постоянно, я с трепетом ловил в ее глазах приветливость, ласковость и еще что-то, что волнует, необъяснимое, причем мне показалось, что до этой минуты никто и никогда не смотрел на меня так… Все это короткое или, может, не короткое время мы не переставали смотреть друг на друга, что вызывали смех среди окружающих. Даже когда я не смотрел на нее, я ощущал ее присутствие постоянно и не мог думать ни о чем другом, хотя пытался прислушаться к разговору, как-то его поддерживать, я даже улыбался, когда вокруг смеялись. Со мною творилось нечто небывалое. Я не припоминаю до сих пор, чтоб я испытывал такое волнение при виде девушки или женщины, хотя влюблялся, как мне казалось много-много раз. На этой волне и подошло к концу время, отведенное судьбой на свидание. Мы не заметили, как пролетел час, больше мы не могли задерживаться. Тем более, что район города и расположение домов не позволили работать радиостанции.

- Ну вот, прощай, - мы стояли в коридоре, мужики вышли вперед, я остался в коридоре, до свидания, мама, папа.

Наташка заплакала, тихо поцеловала меня в щеку как на первом свидании. Поцеловала и ушла. Она, всего лишь, не хотела видеть, как я ухожу. Я не заметил, как догнал своих.

Я повернулся и увидел ее, она смотрела в окошко, держа полотенце возле глаз. Тут я вспомнил, что у меня в БМП лежит ящик с тушенкой и ящик с килькой.

- Макс, - позвал я солдата, - возьми еще одного, возьмите ящики в десанте и отнесите на пятый этаж, - при этом показал рукой, - если откажутся брать, поставьте на пол и уходите.

Макс - наверное, самый толковый солдат, из тех, какие у меня были. Он брал Грозный, разорял грозненский краеведческий музей. Короче, у него был даже нож или кинжал, который еще Лермонтов таскал на Кавказе. Макс схватил ящик, боец - второй, и быстренько пошли к Наталье домой.

Пришли солдаты, пришел и отец, благодарности сыпались как из ведра вода. Чтобы помешкать, я немного задержался и с озабоченным видом стал лазать вокруг БМП. Почему-то я думал, что Наташка сейчас выйдет меня провожать, ведь в кино всегда так. Тогда, презирая и проклиная себя в душе за слабоволие и неспособность преодолеть свои чувства, я опять обошел колонну из двух машин, снова инструктируя и проверяя солдат, механиков, глянул на часы, тянуть далее было невозможно. Стоя на обочине, я последний раз взглянул на окна Натальиной квартиры. Наташки там не оказалось, но стояла ее мать. Я еще подумал, точно реветь ушла в свою комнату.

- Приготовиться к движению! - скомандовал я

- Посмотрите все - нет!

Подав автомат Максу, еще раз оглянулся на окна и на подъезд, затем легко запрыгнув на броню, стал пристраиваться за механиком и, только решив дать команду на движение, как в ту же секунду заметил Наташку.

Что-то крича, она со всех сил бежала из подъезда к нашей машине. Задыхаясь от быстрого бега, она достигла машины, я спрыгнул и пошел к ней навстречу, она плакала.

Плакала, обняла меня за шею и нежно поцеловала, ей было наплевать на то, что стоят вокруг люди, что стоит ее отец, что в окно смотрит ее мать. Наклонив голову, она сунула мне конверт.

- Уедешь, прочитаешь, - сказала она. - Пожалуйста, береги себя, если сможешь, приезжай, я буду ждать!

- Приеду, обязательно приеду!

Она развернулась и побежала домой.

Я покраснел, плохо соображая, в растерянности машинально влез на броню, машина заработала сильнее, немного прыгнув, качнувшись, поехала от этого дома.

Я пришел в себя, когда отъехали метров 300 от дома. До того дня по настоящее время никто не  целовал меня так неумело и так сладко, так что до сих пор я могу почувствовать, вспоминая тот поцелуй.

Началось движение назад в Ханкалу, движение было очень быстрым, в суматохе я забыл про конверт, который сильно помял, засовывая в карман брюк. Скоро был комендантский час, поэтому все колесные машины шарахались от нас по обочинам. Водители военных грузовиков крутили пальцем у виска.

Мы приехали в Ханкалу вовремя, водка была куплена, арбузами забита вся БРДМка, намечалась очередная пьянка.

Подошел Вардзелов.

- Что там в конверте? - шепотом он ко мне. -  Давай посмотрим.

Тут я вспомнил про конверт. Я знал, что там будет написано, чувствовал. Другого там не могло быть, не должно было быть.

В конверте был тетрадный листок, но там два предложения: "Береги себя. Я тебя люблю и жду. Наташа".

Города, действительно, берут смелостью, а женщин - наглостью, но я не знаю, понятия не имею почему так произошло, сутки знакомства, два коротких поцелуя при встрече и на прощание привели к такому, о чем пишут поэты, слагают стихи и сочиняют песни.

Города, деревни, поселки, действительно, берут смелостью. Я еще раз в этом смогу убедиться в 1999 году. А вот чем покоряют женщин, я и сейчас, став старше, затрудняюсь сказать. Затащить в постель - это для меня слишком легко. Покорить женщину по-настоящему, думается, это сложнее, индивидуальнее. Вижу ее как сейчас…

Я хотел ей писать, но куда, во время второй кампании нетерпимо хотел опять съездить на ту улицу, не довелось. Я даже хотел написать в передачу "Жди меня", но что из этого получится. Я знаю одно, два раза я был в Грозном, значит, мне предстоит побывать там еще раз. Неважно, когда, время не имеет значение. Я Наташке обещал, что приеду, но не сказал, когда. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь ее забыть, те мгновения, которые мы были вместе, были маленькими хорошими отрывками, которых так мало в этой жизни.

Тогда, в конце лета 1995 года я не предполагал и не мог знать, какие ужасы, кошмары, неприятности меня будут преследовать. Я больше никогда не приеду на эту улицу в городе Грозном, не по моей вине, но вернуться туда желание будет всегда. Потом, после прощания с Натальей будет много всякого и хорошего и плохого, это война и, конечно, второго было больше. Можно упомянуть в этом случае про Алмазова, который вместе с бойцами продавал чеченцам гранатометы. Так, чеченцы из Курчелоя сами их потом привели. Алмазова и остальных посадили в яму, но обманув такого же солдата они сбежали опять к чеченам. Что только Алмазов не орал в яме. Вплоть до того, что его маму трахает наш Еланский комдив Евсеев. Алмазова привезли обратно в полк, а остальным отрезали головы, и валялись они возле дороги долгое время. Про смерть каждого солдата не расскажешь, а они были, и было их много. Но мне хочется напомнить, что оборванность любых людских судеб - одна из самых трагичных черт войны. И сейчас у меня все обостряется чувство долга, неоплатности долга перед погибшим бойцами, которых я знал. Перед их родителями. Я чувствую свою обязанность, принимаю как долг побывать на их могилах, рассказать их родителям про последние часы, дни, месяцы жизни их сыновей. Когда пишешь о таком тяжком деле как война, фантазировать и брать какие-то факты с потолка как-то не тянет. Наоборот, всюду, где позволяет твой жизненный опыт, стараешься держаться поближе к тому, что видел своими глазами. Например, любовь. Я видел настоящую любовь, рожденную войной. Был у нас в полку в первом батальоне солдат-срочник. Была у нас в полку фельдшер из медицинской роты. Про такую любовь говорят - "киношная".

Когда полк брал г. Грозный, они не были знакомы. Он был ранен, она его спасала, вот так и познакомились. Они были всегда вместе, и никто не смел с ней даже заговорить. Когда он уезжал с бронегруппой, она всегда его встречала. Кончилась срочная, он остался по контракту на сверхсрочную службу только ради нее. В последствии я познакомился с этим сержантом. Возвращаясь очередной раз с сопровождением из Ханкалы в Старых Атагах по БРДМу ударили из гранатомета, водитель пытался увести подбитую машину в деревья, но чуть-чуть не успел, второй выстрел пришелся в бок, машина загорелась, горели и раненые бойцы.

Когда эта медсестра пыталась спасти кого-то, ее ранили. На помощь бросился этот сержант… они так и лежали вместе.

Мы приехали и сделали свое дело, зла в нас хватало с головой. Оказалось потом, что из гранатомета стрелял 12-летний пацан, но разве кто-то разбирал, стреляли по чердакам, кто там будет сортировать. Набили народу много, и кладбища продолжали расти.

Не забывал я и про день рождения жены, отметили и бракосочетание. Было довольно весело. После Дня танкистов возле Новой Жизни (поселок около Курчелоя) подорвали наш танк, водовозку. И командир полка решил выставить блокпосты возле Новой Жизни. Получилось так, что сначала должны были ехать с нашего батальона на усиление блокпоста, но поехали с 1 батальона, не помню точно, то ли они были слишком резвые, то ли я медлительный.

Так или иначе, когда я приехал на двух БМП на КП полка, оказалось поздно, машины с личным составом на броне уже собирались ехать обратно, когда пришло сообщение, что блокпост обстреливается. Командир, видя, что моя бронегруппа стоит "под парами" дал команду ломиться со всех ног туда. Командовать было необязательно, мы и так понимали, что надо делать и были готовы к этому. Пролетели Атаги, быстро, а до Новой Жизни было недалеко КНП. Войдя в связь, нам стало понятно, что огонь по блокпосту и машинам МСБ ведется из группы домов на другую сторону дороги, поэтому по асфальту мы не пошли, а поехали сразу через поле, машина, которая ехала за мной на пашне стала греться, поэтому несколько отстала.

Получилось так, что из-за бугра я выскочил первый. Практически вплотную выскочил на блокпост. Нас разделяли строения, пара довольно больших своих домов, кашара, сама асфальтовая дорога была по ту сторону, перед этими сооружениями протянулся ряд инженерных сооружений.

Нас заметили, когда мы начали палить из всего, что можно, одна граната из РПГ-7 перелетела метров на 30, другая не долетела. Когда мой наводчик содрал полкулака клином, я ему сказал, чтобы он сваливал в десант. Сам залез на место наводчика. Я был в запале, в азарте, не заметил, как лента на ПКТ закончилась. Буду точно говорить, тот, кто палил в нас из РПГ, нашу БМП видел последний раз в жизни. Я видел, как стреляла БМП 1-го батальона, но никак не мог найти 2-ю их машину. Потом я узнаю, что когда по ним шарахнули осколочной гранатой, механик от испуга съехал с дороги и завис на откосе под углом 45%, а когда пытался вывернуть или выехать, то гусянка слетела. Короче, их одна машина оказалась бесполезной грудой металлолома.

Вылезая из машины через люк как бы ползком, в этой суматохе я не заметил, как рукой схватился за ствол ПКТ…Он был почти красный от нагрева, ну моя ладонь и прилипла к стволу, ожог, конечно, был хороший, вся кожа так и осталась на стволе. Потом меня здорово тряхнуло в голову. Спасло только то, что я был практически уже внизу машины в шлемофоне, когда над головой разорвалась граната, честно, я не помню то ли от РПГ, то ли от подствольника. А дальше все было как в тумане, палили из всего, из чего можно. Вторая моя машина с ребятами исправно делала свое дело, да и позиция у них была получше. Все чеченцы находились как бы под перекрестным огнем трех машин и пехоты. Потом артиллеристы сравняли с землей все, что там было, трупов хватало, только их никто не считал. Рядом благим матом орал боец, орет и держится за живот, думали, пулю поймал в брюхо. Ну и обкололи его промедолом, а когда его и меня приволокли на КП полка, оказалось, что пуля попала в бляху и не пробила. Зато синяк на весь живот, а он под кайфом промедола балдеет. Смеха было, караул и только.

Потом мне стало плохо, я не мог стоять на ногах, меня полоскало и есть ничего не мог. Поставили какой-то укол, капельницу, в результате я был похож на зомби, а мой слух обострился раз в 100. Точно, наверно, укололи какой-то наркотой. Как было  дальше, не помню. Но меня на следующий день отправили с остальными 300-ми на вертушках в Грозный. На этом моя война закончилась, я так на нее хотел, а так мало был. Дальше был ИЛ-76 до Новосибирска, потом до Шадринска и на поезд до Свердловска. Вы не представляете скитания этой голодной, перераненой толпы. В Новосибирске мне пришлось в ларьке продать штык - тот, который  я подобрал там возле Новой Жизни, что делать, кушать хотелось. Потом был госпиталь и желание, которое до сих пор меня не покидает, возвратиться в Грозный. В Грозном я буду….

Пройдет время, пролетят годы, наполненные горем и тревогами, огромными неприятностями, по сравнению с которыми война в 1995 г. покажется игрою в войнушку, но я никогда, никогда не забуду Грозный, Наташку с Олимпийского проезда, сгоревшие танки и БМП, могилы вдоль дорог, раздолбленные деревни и многое, многое другое, что никак не вырвешь из жизни.

Признаюсь честно… Возвратившись домой, я понял, что мы воевали с народом, с детьми, которые мстили за своих родителей, с взрослыми людьми, которые мстили за своих детей. Да, эта Первая война была народная, а Вторая война уже ничем не будет похожа на первую. Они будут похожи только тем, чем похожи все войны: будут опять убитые и раненые, разрушенные города и деревни, искалеченные судьбы и души. А сам Грозный будет разрушен до основания и превратится в город-призрак…

Наташенька… Что стало с тобой, как сложилась твоя судьба. Мне хочется верить, что война обошла тебя стороной, с твоей и твоей семьей все в порядке, все хорошо. Что я могу сказать, война для меня не закончилась, она продолжается внутри меня. Все, кто был на той войне, будут воевать на ней всегда, всю жизнь…

 

"Не плачьте над трупами павших бойцов,

Не скверните их доблесть слезами,

А встаньте и произнесите:

Тише, листья, не шумите,

Наших товарищей не будите,

Спите спокойным сном -

Мы за вас отомстим…"

К. Симонов

 

Жизнь продолжалась…Я был молод, пользовался популярностью у женщин, нужды не испытывал ни в чем. Но, наверное, всегда за столом под рюмочку с офицерами я всегда старался упомянуть, вспомнить про Наталью. Мои рассказы о короткой нашей встрече вызывали у некоторых восхищение, у некоторых - улыбку. Я ее не забывал. Забыть Наташу, это означало забыть войну, что, конечно, невозможно. Я не знаю, когда я успел заключить контракт со смертью, но она продолжала преследовать меня. В 1996 году я пытался вырваться на войну, но командир полка полковник Моторин отказал мне и отправил людей, которые совершенно не хотели ехать. Жираф большой, ему видней. В конце 1996 года под самый Новый год в моей семье случилось несчастье, а 10 января у меня умер сын.

Горе, которое захлестнуло мою семью, не имело границ. Что говорить, нервы сдали у всех. Только благодаря моему отцу все остались в своем уме, была сохранена семья и разум. Я не могу сейчас сказать, сколько я написал рапортов о моем переводе в Таджикистан, но мне очень хотелось уехать туда, где мне место. В то время, несмотря на то, что у меня родился второй сын, я чувствовал, что в моей жизни все перевернулось, чувствовал, что-то мне мешает. Пытаясь убежать от самого себя, я запил и пировал очень сильно.

А как хотелось хорошего. Так редко в нашей жизни выпадают дни, которые были бы истинно хорошими - просто хорошими, и все тут. Может быть, за всю свою жизнь (при самых благоприятных обстоятельствах) человек действительно счастлив не более месяца. Мне кажется, нет, это очевидно, Господь бы в его безграничной мудрости отпускает дни скорби гораздо более щедрой рукой. Сейчас, на сегодняшний день я действительно не помню. Последним действительно счастливым днем моей жизни было 18 декабря 1995 года. После смерти Витюшки все последующие события зависнут домокловым  мечем над моей семьей. Последующие приятные события можно было бы приобщить к хорошим, но я не знаю насколько, после любого хорошего события немедленно было что-то очень плохое, что перечеркивало все хорошее, сводило на нет.

Пытаясь очередной раз убежать от этого, скрыться от самого себя, я выпивал. Выход был один, уехать. Но закончатся ли на этом все мои неприятности, ужасы. Вот сейчас я могу с уверенностью сказать, тогда все только начиналось. По всей видимости, нельзя утверждать, что существуют какие-то пределы ужасам, которые человеческий разум может вынести. Мне кажется, что когда краски кошмара сгущаются, то ужасы начинают плодить ужасы, а воспринимаемое нашим сознанием случайное зло прорастает в нем другим, выдумываемыми уже нарочно. И этот процесс продолжается, пока тьма кошмара не закроет от нас весь мир. И здесь возникает вопрос. Сколько ужасов человеческий разум может вынести, сохраняя в себе возможности реального, здравого видения окружающего мира? Возможно, в такие моменты возникает дилемма: или спастись, или сломаться. Что делать? Спастись - как? Сломаться - ? А не сломался ли я уже давно? Для меня спасение было в одном, уехать в Чечню. И только когда Господь развернул в Чечне новую кампанию, и у меня появился шанс спастись. Спастись там, где привычная мне картина, смерти, боль, ужасы, войны.

Что на самом деле смерть - это грань, за которой прекращается боль и начинается добрая память. Это не конец жизни, а конец боли, вечное продолжение наших надежд…

Жизнь - чертовски капризная штука. Изредка она улыбается, но чаще она поворачивается задом и показывает свой характер.

Но тогда еще в совсем недалеком 1999-м я был действительно на грани. И мне, я считаю, всего лишь повезло, я поймал момент, жизнь мне улыбнулась, она не просто улыбнулась, она повернулась ко мне лицом и улыбнулась, я схватился за этот момент.

Я, наверное, был не прав, указав раньше, что счастлив был лишь 18 декабря 1995-го, еще я был счастлив в августе 1999 года, в штабе дивизии, в 32-ом городке в кабинете, где восседал начальник отдела кадров округа.

Вот так все началось заново. Еще раз вспоминая то время, то положение, в котором я был, убеждаюсь, что тогда в августе 1999 года провидение дало мне еще один шанс исправить свою судьбу, тогда можно сказать, что я был счастливым.

Я был назначен на офицерскую должность. Старший прапорщик на офицерской должности с большой перспективой стать офицером, что может быть лучше, о чем еще можно мечтать.

За один день я успел оформить все необходимые документы, получить расчет и не успели мы с отцом приехать в Камышлов, как там нас ждала телеграмма о новом немедленном переводе.

Меня никто не отговаривал ехать, жена хотела от меня избавиться, хотела от меня отдохнуть, так я ей надоел. Она так и не поверила до конца, что я уезжаю. Я так и простился с ней, холодно и безразлично.

Признаюсь, во мне заново вспыхнуло то чувство, которое возникло в ожидании встречи с человеком, который любит по-настоящему или, может, любил. Но я-то знал, что, прощаясь с Натальей в 1995 году, она меня любила и ждала. В конце концов, я просто хотел ее увидеть. Да, как только стало известно, что я еду в составе родного 276-го полка в Чечню, во мне бурлил адреналин, чувства, которые одолевали меня не выразить, сковали, это надо почувствовать.

Чувство, что я смогу прикасаться и владеть оружием, возбуждало меня как желанная женщина. Ощущение того, что я буду вправе распоряжаться человеческими жизнями, рвало меня вперед как боевого коня. Наверное, тогда я понял, что я созданная государством хорошая машина для убийства. Или, может, я являюсь частью той огромной машины, которая несет смерть. Но такие мысли не пугают, даже сейчас после войны, тогда они возбуждали, а сейчас вызывают приятные воспоминания.

Отец меня даже не пытался отговорить, он знал, чувствовал, что эта командировка может вытащить меня из ямы, в которую я тогда падал. Что это был шанс стать очередной раз человеком.

Мои проводы из Елани были настолько холодными и короткими, что смешно, да и только. Я поцеловал спящего Сына, холодный, короткий поцелуй жены и сумки в руках. Пышных проводов и цветов не было.

Когда в тот момент я переступил порог дома, при выходе для меня началась новая жизнь. С огромным рвением и огромным удовольствием я бросился в эту работу. Работу, по которой соскучились мои руки, соскучился мой мозг. Почему я не делал этого раньше? Ведь я могу и умею. Я задавал себе этот вопрос и не мог на него ответить…

Как я хотел работать! И я знал почему я должен хорошо работать, я знал, что это мой шанс, может, последний, что отец надеется на меня, я хотел быть, может, суперлучшим, но далеко не последним, можно сказать, передовиком. И я бросился в службу с головой. У нас было несколько дней до отправки. Вся техника роты была на мне, ротный Ю.Демьянов, молодой ротный, ровно год после училища, естественно в таком деле как сборы на войну, он был таким же специалистом, как я в космонавтике. В нашем батальоне было всего три офицера, которые участвовали в прошлой войне. Комбат Сергеев, заместитель комбата Косухин и я. Естественно, вся рота держалась только на мне. Конечно, командиры взводов выполняли свою работу полностью, и никто не боялся своей работы, но так как я был единственный "боевой", и ко мне постоянно ходили за советом, и ходил, держа хвост пистолетом.

Что брать, какое брать, везде нужен был мой совет.

Каждая машина БМП была мной проверена, каждая. Любая неисправность устранялась немедленно. По тому, как я укомплектовывал свои машины во взводе, остальные взводные укомплектовывали свои. Каждая машина роты была проверена и укомплектована зиком.

Когда я сидел в кабинете командира роты, уже поздно вечером, привели группу солдат, чтобы забить ту недостачу личного состава, какая была. Я взял к себе во взвод много народу, кто знал, что тогда они сделали, можно сказать, ошибку, что так рвались на войну. Большая, довольно большая часть этих молодых ребят останется там, в Чечне навсегда. Они выполнили свой долг, но это уже другая история.

При некотором ремонте машин, конечно, не хватало тех или иных запасных частей, каких-то приборов. Чтобы решить эту проблему, приходилось ходить на кладбище. На кладбище танков и БМП. Там были собраны разобранные и списанные машины, которые отходили свой срок, были разбиты еще в Первую чеченскую кампанию. Мне запомнился один эпизод, отрывок, связанный с этим кладбищем.

Был у меня солдатик Ситников, родом из Тюмени. На одной машине не работает блок привода по горизонтали, естественно мы пошли на это кладбище. Я не знал, где оно, он тоже не знал, мало того, он был еще и танкист, прибыл к нам, только закончив Еланскую учебку. Был танкист, а служить пришел на БМП. Главное, желание, а желание у него было большое. "Язык до Киева доведет". Нашли мы это кладбище, эту свалку, я говорил, что там был тогда впервые и был поражен. Я просто остолбенел.

Понимаете, каждая боевая машина имеет свои черты, которые присущи только ей. Всегда можно найти свою боевую машину из сотни вроде бы таких же. Я стал прыгать и лазать с машины на машину, Малой (это я так его называл) бегал за мной как щенок. Со стороны мы были похожи на парочку школьников, которые перелезли через забор. В этом сборище металлолома я находил знакомые мне машины. Вот танк Т-72, с дыркой на командирской башенке от кумулятивной струи, в котором погиб молодой лейтенант, голова разлетелась по всему боевому отделению. Вот 72-ка с дыркой от струи впереди башни, чуть правее фары "Луна", кстати, струя так и не прошла до конца броню, кстати, эта 72-ка есть на фотографии, и я рядом. Вот моя БМП по прозвищу "Такси". Такси, потому что у нее не было пушки, только пулемет, а вместо пушки было вбито полено. Кроме того, я ее узнал по количеству прожженных дырок по бортам в десанте. От РПГ 5 дырок, десант черный, а машина ходила. Вообще-то, каждая боевая машина имела свое имя, не кличку, а имя.

Вот так мы и прыгали с машины на машину, я рассказывал ему ту или иную историю.  Каждая машина на этой свалке имела свою историю. Вот так и сняли мы нужный нам блок, как с донора. Малой потом сам бегал на это кладбище с механиками и наводчиками роты, снимал нужные детали. Готовясь к отправке, там были сняты и взяты про запас очень много запчастей, которые еще потом послужат верой и правдой.

Проводов не было никаких, погрузили машины на платформы, закрепили, поцеловали уральскую землю и поехали. Оружие, боеприпасы, военная техника, сухие пайки: все было с нами. Водки было столько, что хватило до самого Кавказа. Для меня было все ясно, цель ясна, задачи поставлены, отец должен был мной гордиться. Вот так началась моя Новая война. А может, я не прав, в моей войне был небольшой перерыв.

Как мы красиво смотрелись в эшелоне! Я убежден, что каждый боец-офицер гордиться собой, своим подразделением, той мощью, которую перевозил наш эшелон. Я не могу с полной уверенностью утверждать, кто что думал. Мой заместитель, дагестанец ехал убивать чеченских боевиков. Если бы мне предложили самому укомплектовывать роту, я бы большую часть своего подразделения укомплектовал бы дагами (дагестанцами). Вот бы их ненависть нашим солдатам.

Офицеров на то время больше беспокоили бытовые вопросы, но, несомненно, про войну наши разговоры не переставали. Все офицеры и прапорщики были холостяки и без детей. И для них эта поездка казалась полевым выходом. Их учили убивать, и сейчас Родина им предоставила возможность показать, что они умеют.

Дней пять длилась наша поездка и проходила очень интересно, всех деталей поездки не расскажешь, но отдельные, несомненно, веселые моменты стоят того, чтобы о них вспомнить. Забегая несколько вперед, хочется заметить, что на войне без юмора не обходится. Напротив, в такой ситуации юмор обретает свое истинное значение и смысл. Таких веселых, смешных ситуаций не бывает в мирное время. Шуток и смеха хватало, а как без них, без них было бы невозможно просто существовать. С одной стороны, в мирное время те шутки, которые я имею в виду и попытаюсь рассказать про них в своем рассказе, вызвали бы много проблем и не были бы приняты за шутку, но "там" кроме как смеха они ничего не вызывали.

Мнение офицеров, ехавших на войну, было однозначное, мы едем на войну, чтобы покончить с этими чеченскими боевиками. Все были уверены, что во всех бедах были виноваты именно они. Наши чувства были воспалены серией террора в Москве и других городах, сотни, сотни погибших мирных людей, несомненно, требовали отмщения. Поэтому мне не пришлось убеждать своих друзей и солдат, что они едут на правое дело.

Моя рота расположилась в одном плацкартном вагоне. Повзводно, по отделениям, как положено. Оружие в ящиках, как положено, под замками на всякий "пожарный", мой автомат был со мной. Быть точным, он был один на всех офицеров. Всегда один кто-то не спал, не пил. Все-таки столько оружия, столько народу, все было необходимо держать под контролем.

Ну а водочку начали выпивать, как только загрузились по вагонам. Понятно, с Уральской землей надо  прощаться. Как ехали, это было что-то. Можно сказать, что наш эшелон ехал, конечно, не один. На каждом полустанке практически мы встречали другие эшелоны, загруженные техникой, кто-то подсчитывал подразделения, которые стягивали тогда в Чечню, но сбились, так их было много. Железная дорога была перегружена и заполнена военными эшелонами. Эшелоны нашего полка шли практически один за другим, и наш полк, без сомнения, был самый мощный, ну хотя бы в Западной группировке. БМП, танковый батальон, артиллерия САУ, минометы, чего только не было. Без сомнения, такая мощь вызывала у местных жителей вокзалов радость, гордость, страх.

С деньгами был порядок, еще в Свердловске нас хорошо подогрели, поэтому все купили и необходимое, и ненужное. Водка и продукты не переводились. А если что-то хоть собиралось заканчиваться, то немедленно закупалось. Все прекрасно понимали, что там им деньги не понадобятся. На станциях от старушек, да и просто от женщин не было отбоя, скупалось все и моментально, но в большинстве случаев иногда просто забиралось безвозмездно воинами-освободителями, выносили целыми магазинами.

Как-то уже ближе к Кубани на маленькой станции я побежал вместе с Демьяновым подавать телеграмму любимой женщине. Подали телеграмму, зашли в магазин, чтобы прикупить пива, раки продавались на улице.  Погода была отличная, настроение хорошее и приподнятое до небес! И вдруг нам повстречалась в магазине казачка лет 20-ти, в самом соку, баба - кровь с молоком, прелесть, можно сказать. Но на свою беду она очень любила форму и осмелилась сказать об этом нам.  Конечно, в магазине уже было пол-эшелона, предложили ей сначала постоять в тени, наслаждаясь кубанским ветром, попить пива, раков пощипать. Об этом в своей деревне она могла только мечтать, но дернул черт мне предложить ей подержать автомат. Возможность своими руками подержать, пощупать автомат свела ее с ума…

Все кончилось тем, что через сутки нашего пути после этой "веселенькой" станции нам пришлось собирать деньги, чтобы отправить ее поездом обратно.

Все дело еще в том, что уходить-то она не хотела, она была уверена, что она уже в составе полка и зачислена в списки, ей даже форму дали поносить… Эх, русские женщины, вот только потом никто не мог вспомнить ее имени, а спрашивал ли кто-нибудь у нее имя? Может и не спрашивал...

Без происшествий, без единого криминала мы ехали и доехали. За рюмочкой мне не раз приходилось рассказывать про ту прошлую Первую войну, про Наташу с Олимпийского проезда. Своими такими разговорами я еще больше подстегивал себя к необходимости встречи с Натальей, разжигал в себе желание поехать на ту улицу. Пройтись по местам боевой славы. День сменял день, ночь - ночь, наконец, мы приехали на станцию разгрузки. Никто в эшелоне не знал, как нас везут, маршрут движения был известен только машинистам.

Ночью мы прибыли куда-то в Ингушетию, стояли до утра, из вагонов выходить запрещено, пришло утро, пришло время разгрузки. Началась новая работа.

Вы знаете, еще одна причина, по которой я очень люблю войну, это то, что следующий день никак не будет похож на прошедший, нет однообразия и монотонности, которая надоедает в простой, обыденной службе.

Тогда утром мы все поняли, что у нас начинается новая мужская жизнь, и это не полевой выход.

Немного времени прошло, пока собрался весь полк. Несколько дней занимались приведением полка в порядок после такой поездки. Полигон, где "расквартировался" полк назывался Прохладный. Помню, что совсем недалеко был завод, где делали водку. Но никто, уже практически никто не пил. Было все как-то обыденно, но воздух был наполнен ощущением, что все-таки мы готовимся к войне. Были стрельбы и не раз, солдаты и офицеры несли разгрузки, подгоняли оружие и амуницию.

Приказ на совершение марша пришел неожиданно, почти в ночь. Вот тут и началось движение, собирали палатки и вещи, я знал, куда мы едем, поэтому требовал, чтобы в каждом отделении - машине был запас дров и воды. Рев техники в ночи, лязг гусеницы, матерки слышались за километр. Но работа кипела, я голос сорвал, пока распределял роту. Дело все в том, что все наши мотострелковые роты раскидали по всему полку в качестве сопровождения охраны тыла, самоходок и штаба полка.

В колонну выстроились поздно, было темно и холодно, время было, наверное, часов 12. Команда на марш могла поступить в любой момент, поэтому экипажи машин с отделениями находились на машинах или возле машин. В ожидании команды многие  не находили себе места, прыгали с машины и обратно. В четыре часа утра было еще темно. Войска стояли еще неподвижно. Тарахтели, иногда перегазовывались дизеля, пытаясь своими выхлопами согреть свои экипажи, на броне, укрывшись матрасами, одеялами спали бойцы, во всяком случае, пытались спать. Сам я постоянно ходил вдоль колонны, останавливаясь и беседуя с людьми. Дым от костров, в которые бросали все лишнее, ел глаза. Было холодно и темно. Офицеры пили кое-как сваренный чай и закусывали остатками суточного пайка, солдаты пережевывали хлеб, который остался от ужина, согреваясь, солдаты толкались и собирались возле огней, бросая в огонь то, что нельзя было взять с собой.

Я сидел на КШМ-ке, когда из темноты, матерясь, неожиданно появился командир 1-го АДН, нашел нас, наконец-то, и сообщил, что через 20 минут тронемся. Действительно, как только он это сказал, далеко впереди взревели двигатели, замелькали огни фар, видно было, что началось впереди движение. Пока дошла очередь до нас, прошло примерно 30 минут.

Видно было, что в каждом играет адреналин. Мы шли далеко не первые и далеко не последние. Движение началось в полной темноте, скорость колонны была далеко не маленькая, из темноты вылетали разные насекомые, которые вдребезги разбивались о наши лбы или попадали в глаза. Менее часа ехали в темноте, начало рассветать, туман сменил темноту, что было еще хуже. Туман стал так силен, что, несмотря на то, что рассветало, не видно было в десяти шагах перед собою. Кусты казались огромными деревьями, маленькие ямы огромными канавами. Мы уже давно перестали двигаться  по грунтовой дороге, колонна шла по хорошему асфальту. Механики, не привыкшие водить машины по асфальту, кидали машины из стороны в сторону, но ничего, через некоторое время научились, и машины шли ровно, гремя гусеницами по асфальту, разрушая его. В тумане шли долго, спускаясь и поднимаясь на горы, минуя ограды домов и участков, по новой непонятной местности. Почему-то все думали, что в любое время могут столкнуться с боевиками. Каждому солдату приятно становилось от того, что он знал, что туда же, куда он идет, т.е. неизвестно куда, идет еще много, много наших.

Солнце только поднималось, и туман потихоньку исчезал. Мы предстали перед местными жителями во всей красоте военной мощи. Выглядели мы здорово, и я гордился собой и своими солдатами. Собаки уже охрипли гавкать. Те, кто шел впереди, разбудили всех местных жителей, возле каждого дома стояли люди, детей, которые подбегали ближе к дороге, ловили родители.

Настороженно глядя вперед и по бокам, я сидел с механиком на подушке, свесив ноги вниз. На своей взводной частоте, а потом и на ротной, когда ротный пересел ко мне, постоянно держал связь со всеми машинами подразделениями. Интересуясь, где они, что проехали, и как их техническое состояние.

Машинально держа руки на автомате, готовый каждое мгновение привычным, почти одновременным движением снять большим пальцем предохранитель, а указательным нажать спуск и обрушиться кинжальным, смертоносным огнем на любого возможного противника.

Я запретил на марше курить нескольким сразу, только по одному, шуметь и громко орать, к тому же внезапная перемена подействовала несколько ошеломляюще, и на машинах молчали.

Мы двигались навстречу неизвестности, навстречу новым, для многих последним боям, в которых мне предстояло командовать, по крайней мере, сотней, предстояло уничтожить врага и на каждом шагу "являться примером мужества и личного героизма".

Непрерывно двигаясь только по асфальту, мы постоянно пересекали какие-то населенные пункты. Люди вышли встречать на улицу, махали руками, что-то пытались передать.

Черт возьми, я думал, что весь кавказский народ против нас, а оказалось совсем наоборот.  Передвигаясь, я видел или любопытство, или приветствие в глазах людей. Могу сказать точно, ненависти не было.

Интересно потом, когда кончался асфальт на пути нашего следования. На перекрестке стоял какой-то генерал-лейтенант и махал нам руками, механик остановился около генерала. Тогда мне показалось, что генерал был самый счастливый человек, он улыбался и, пытаясь перекричать рев дизелей, проносившихся мимо, спросил:

- Откуда, какой полк, ребята?

- Молодцы, сынки, хорошо идете, - продолжал он, не дожидаясь ответа. Даже свита, которая была непосредственно с ним, не могла его оттянуть с дороги.

Потом дорога пошла все круче, и было ощутимо, что мы поднимаемся все выше. Жители деревень выходили навстречу машинам так, что приходилось останавливаться, на броню ложились пакеты с сигаретами и продуктами. Останавливаясь возле колодцев, чтобы набрать воды, детишки облепляли машины как пчелы на мед, а ветераны подходили, просили прокатить хоть немного их детей.

Речи, что чеченов надо убивать, которые мы слышали от них, стали обыденными и привычными. Хорошо мы шли! Ой, как хорошо!

Дорога поднималась все выше, я понял, что населенный пункт, который мы сейчас пройдем, будет последним перед хребтом. В двух словах, это было красиво и страшно, танки тянули колесную технику, от крутизны подъема Камазы не могли тянуть груженые прицепы. Ширина серпантина была чуть больше БМП.

Я высадил механика и, переживая за солдат, которые как маленькие шпендики собрались в кучу, сам сел за штурвал.

Поднимались долго, первая передача всем, чтобы никто не переключился, обороты постоянные. И не дай бог, хоть одна остановка. Долго, не долго, но мы поднялись. Сунженский хребет прошли все, весь полк. Поднявшись на самый верх, неожиданная красота открылась глазам. Я лично такого видел ни разу. Поднявшись наверх, у меня было 1,5 часа, чтобы дождаться своих, чтобы полюбоваться той красотой, которая свела всех с ума. Причиной нашей задержки явилось то, что в самом начале перевернулся прицеп тыловиков, вот они и пытались все собрать, перегородив остальным дорогу.

Я подставил лицо ветру и почувствовал, как он обдувает мне лицо. Он был такой холодный, такой чистый, такой …постоянный. До Чечни было совсем немного, от силы километров 10. Повернув голову в ее сторону, можно было хорошо отчетливо видеть горы, которые полностью закрывали от горизонта. Какие они были тогда красивые. Чистые, контрастные, красота, одним словом. Посмотрев на север, можно было подумать, что там мир, посмотрев на юг, можно было догадаться, что там война.

Я не совру, если честно скажу, что мой взвод первым из всего полка вместе с адн достиг КПП "Кавказ", более того, и на своей машине вместе с командиром адн первый пересек чеченскую границу. Сказать, что это получилось случайно, быть неправым. Смотря карту, мы намеренно рванули по короткому пути. Скажу больше, мы практически случайно уперлись в окопы боевиков, нам пришлось немного вернуться назад, чтобы нас не сожгли, и дожидаться основных сил полка.

Вот так незаметно для самих себя мы пересекли черту войны и мира, незаметно пожаловали на войну.

"Добро пожаловать на войну!"

"Добро пожаловать в Ад…"

До чеченских окопов было не больше 1,5 километров, а до населенного пункта не более двух километров, сами понимаете, что ближе подходить мне со своей пехотой было просто нереально. В установку ПТУР и прицел БМП я хорошо видел, как боевики бегали вдоль окопов от здания к зданию. Хотелось открыть огонь, но все-таки это только было ночью, и приказа никто не давал.

Забегая вперед, можно отметить, что такого особенного приказа на открытия огня я так и не видел.

Началась война, т.е. совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Тысячи людей совершали против друг друга такое огромное количество злодеяний, в этот период времени люди, совершавшие их, не смотрели на них как на преступление.

Стала подходить довольно серьезная бронетехника, танки и САУшки выстраивались в боевую линию. Но если танковые роты выстроились справа от дороги и чуть впереди нас, то артиллеристы развернули свои батареи ровно за нами. Я, не развернув свой взвод в боевую линию слева от дороги в поле, с большим удовольствием наблюдал, как разворачивается военная машина.

Кто начал первым стрелять, не знает никто, но началась такая канонада,  что закладывало уши.

Танкисты лупили  во все, что видели: окопы, строения, танкисты израсходовали не по одному конверту снарядов.

Артиллеристы, которые расположились за мной, стреляли практически по прямой наводке. Но куда-то вглубь населенного пункта. Я прекрасно понимал, что от моего стрелкового оружия толка в этом бою нет, поэтому я стал по окопам прицеливать свои орудия. Далеко и эффект не тот. Все, можно сказать, вошли в азарт, когда над нашими головами совершенно неожиданно прошли три МИ-24, прошли так низко над землей, что ветер от лопастей поднял пыль и траву. Я хорошо разглядел лица пилотов вертолетов. Это было прежде всего красиво и впечатлительно. Пролетев нас, они начали подниматься на боевой разворот, мне стало ясно, что сейчас начнется особенное. Вертолеты начали поливать ураганным огнем окопы, дорогу ближе к деревне, дома и постройки.

Со стороны мне все-таки казалось, что конкретно по чему-то они не работают. , они накрывали огнем все пространство, методически уничтожая все, что еще не горело или не было разрушено. Все батареи, которые подошли, беглым огнем били по краям и вглубь деревни. Танки, обстреливавшие свой конвейер, отходили для загрузки боеприпасами. Я понял, что что-то здесь не так, все показывало на показуху. Другим, может, и казалось, что все это как в порядке вещей, но я-то знал, что что-то здесь не так. Ну, раз все стреляют, почему я не стреляю, снаряды летают через мою голову, а я молчу, разглядывая весь этот спектакль через прицел ПТУРА. Появилась возможность как раз подучиться стрельбе из этой дорогой игрушки. Цена одного выстрела из ПТУРА - $3000. Неплохо, да. В прицел я давно уже приметил один дом, и голубой ЗИЛ возле дома. Думаю, а почему бы нет.

Прицел, курок, приятное жужжание внутри установки…выстрел, и ракета стоимостью в Жигули полетела. Попал в дом с первого выстрела, взрыв был потрясающий, но хотелось еще и еще.

Солдаты были ошарашены выстрелом. Конечно, ведь это не выстрел из пушки "Гром". Оглянувшись назад, я заметил на дороге БТР-80… Что за дела, ведь у нас в полку нет таких машин. Когда посмотрел в бинокль, я все понял.

Рядом с БТР стояли репортеры и журналисты с камерами, впереди рядом с развернутой  машиной связи толкалась куча генералов. Вот ради чего все это шоу! А я-то думал! Я думал, что если так мы будем брать любую деревню, то понятно, что всю Чечню мы пройдем за одну неделю.

Насколько я помню, потом по телевизору  и радио скажут, что большая группа боевиков на границе с Ингушетией разгромлена, войска вошли для разгрома банд формирований. Войска вошли и вошли очень красиво, а тот голубенький ЗИЛок я разнес в пух и прах… Но солнце, застилаемое дымом, стояло еще высоко, и гул выстрелов, стрельба и канонада не только не ослабевала, но и усиливалась до отчаянности как человек, который, надрываясь, кричит из последних сил. К вечеру все стихло, подползли остатки полка, по радиостанции я собрал все свою роту. После первой "битвы" у многих скопились радостные впечатления от войны. Если бы они знали, какие они наивные дураки.

Прошла ночь, по всем правилам военного времени мы были в ожидании дальнейшего марша. Все знали, что полк должен идти к Грозному. Но сколько еще непредвиденных препятствий нас ожидали, не знал никто. Не вдаваясь в подробности всего военного дела, мы переночевали кто, где мог.

Наконец, утром собравшись в колонны по батальонам, мы двинулись вперед, наш батальон должен был сначала пройти через деревню, которую вчера разбомбили, а потом уже поротно выдвигаться к определенному месту.

Страшный вид после сражения, всюду в деревне валялся убитый скот, практически возле каждого дома "лежали" завернутые в одеяла люди. Кто они, боевики или мирные, какая разница.

Дома были разрушены, дорога раздолблена, земля перепахана. Весь этот пейзаж, все это вызывало во мне только восхищение, ни капли сострадания я не смог откопать в себе. Каждый чувствовал себя по-своему, мне же это просто нравилось. Не могу я все описать. Поэтому даже не буду стараться.

Все войны похожи друг на друга, разрушенные дома выглядят одинаково, трупы без разницы кто они, тоже одинаковые. Поэтому если открыть любую книгу про войну, там можно найти то, что здесь не напишу.

После этой деревни, когда каждая рота получила конкретный приказ, и каждой роте был придан танковый взвод, наша жизнь закипела и завертелась. Каждый день был интересен. Именно на том марше я как-то встретил Сашку Осыку, потом мы будем встречаться гораздо больше, но именно ту встречу я запомнил по особенному.

- Воды надо? Жрать надо? - под конец нашего разговора спросил он.

- Конечно! - ответил я, ведь в такую жару мы просто умирали от жажды, а жрать консервы надоело.

- Проедь немного в сторону, - он указал рукой, - там найдешь кошару, только в погреб не лезьте, поставили растяжку.

Сообщив об этом комбату, я рванул на своих машинах туда, куда он указал, предварительно взяв  термоса у всей роты.

Ехали недолго, минут десять. Первое что я увидел, это П-образную ферму, а потом жилой свой дом и строения. Зайдя в дом, на кухне сразу увидел море крови и мозги, которые забыли собрать с пола, все кровавые следы вели в погреб. Нетрудно было догадаться, что разведчики кого-то здесь замочили, а тела посбрасывали в погреб, судя по крови, было три человека. Рядом с погребом стояли трехлитровые банки, которые разведка не унесла с собой. Это было варенье, соленья, компоты. Захватив банки, стали набирать воду из колодца.

Больше меня заинтересовала ферма, мяса там было, ну, много. Накидав в мешки индюков и куриц, мы загрузились на броню, поехали обратно. Наш вояж обещал довольно аппетитный ужин. Довольны были все и солдаты, и офицеры, а совесть никого не мучала, война войной, а кушать все хотят. Почему я об этом упомянул, это был наш первый случай мародерства. Они еще будут, но вызваны они были необходимостью.

Все-таки я не хочу, чтобы мои записи были похожи не дневник. Но, начав описывать свои приключения, мне хотелось стразу писать не о своих каждодневных подвигах, а свои размышления. Нет никакого интереса описывать каждый день, каждый час. Получается как у следователя на допросе.

Мне не с кем поговорить на такую тему, а очень хочется поразмышлять, пофилософствовать  на эту тему. Хочется сделать какие-то выводы, подвести итоги. Мне больше хочется говорить о людях.

Хочется упомянуть про Сашку Осыко, про докторов. Мне хочется не забыть про девчонок из питерского МОСНа, про Шаманова. Описывать каждый день не будет интересно, получается нечто вроде отчета за боевые действия, за что я получил деньги. Конечно, были и боевые действия, про них забыть и вычеркнуть их или просто не упомянуть про них было бы невозможно. Когда же я по-настоящему смог проявить себя, свои возможности и свою боевую выучку. Первые наши потери начались, когда брали Комарово. Смешное русское название. На какую глубь мы вошли в Чечню, я не помню. Сколько проехали километров, не знаю, все эти передвижения по полям, лесам, то вверх, то вниз трудно было определить километрами.

К Комарово подошли с ходу, начали вести огонь по первым домам. Но через некоторое время нас накрыли минометы чеченцев. Накрыли не меня лично и не мой взвод. Накрыли третий взвод, меня к радио позвал Малой, когда в эфире нашел запросы о помощи. Я не знаю почему, но ракетницы не могли вытащить свои же, наверное, от страха, со стороны было видно, как ложатся мины, и чтобы забрать одного из шести раненых, приходилось подъезжать на двух коробочках, чтобы закрыть от осколков. Серьезный был только один, ему осколок угодил в живот, остальные более-менее спасали броники. Тогда пришлось применить твой нож, отец, первый раз на человека. Приходилось разрезать форму, чтобы добраться до ран, а одному я вытянул осколок, небольшой застрял под мышкой, если бы не броник, было бы хуже.

Тогда был ранен начальник штаба батальона в ногу. Загрузив раненых на броню, повезли в медроту, слава Богу, было недалеко. Коротко, нам повезло, у других подразделений было и похуже. Все кончилось тем, что минометы раздолбили, раздолбили еще многое другое, но в основном Комарово сохранилось, еще не раз мне придется потом ездить в Комарово.

Тогда после боя сначала окопались и начали смотреть результаты. Там горит, там горит, нефтяные вышки стали гореть сильнее, и ветер дул дым в нашу сторону. Дым от горевшей нефти постоянно будет преследовать меня. Ночью от них было зарево, видимое за много километров. Черные тучи низко нависли над сражением. Становилось темно, и тем яснее обозначилось в двух местах зарево пожара. Вертолетчики подожгли что-то, что заревом выделилось над горой. Что подожгли, мы не видели из-за горы.

Где-то справа от нас на приличном расстоянии работали "Грады", недалеко от них работали  батареи и "Мсты". С наступлением темноты канонада стала слабее, но трескотня стрелкового оружия слышалась и спереди, и  справа, и слева постоянно, а временами просто взрывалась.

Стоя, не боясь снайпера на БМП, мне хотелось раскинуть руки и отдаться ветру как в фильме "Титаник", я стоял на башне БМП, держась за установку ПТЧР. Находясь на самом холму, я не видел ничего ни под собой, ни вокруг себя, двигатель не работал, поэтому вокруг была тишина. За штурвалом БМП я приехал сам на эту горку, а в башне сидел Малой, тогда я еще не знал, что видеть мне Малого осталось без малого неделю. А тогда я был довольный. Да, я был довольный. Опять, очередной раз за пребывание на этой войне я был довольный, опять я почувствовал себя на своем месте, что я дома. Я знал, что сегодня на совещании у командира роты меня будут хвалить, мелочь, но приятная. Стоя здесь на вершине сопки, я задумывался о своей семье, о сыне и жене, чувствовал, что все-таки они мне нужны. Сколько я так простоял, я и сам не помню, но если измерить это время в секундах и минутах, наверное, недолго. Кое-где засветились огоньки, стали вспыхивать костры.

Я вскинул голову и увидел звезды, кавказские звезды, холодным светом мерцающие в темном небе. Находя знакомые созвездия, я угадывал их и вспоминал как рассказывал своей жене легенды про созвездия, прогуливаясь под северным небом Архангельска. Нашел Полярную звезду…где-то там мои любимые, мой сын…

Но время поджимало, Малой был в башне, когда я завел машину и поехал на совещание… Но скоро, очень скоро я опять погляжу в глаза смерти, я окажусь на черте, которая отделяет живых от мертвых.

4 октября 1999 года я запомню как свой день рождения и траура.

Я очень часто вспоминаю этот день. Намного чаще, чем Витюшку. Об этом дне я думаю гораздо больше, чем о своей жене. Я хочу этим сказать, что этот день занозой впился в мою голову, но я никогда не захочу его забыть. Мне перестали сниться эти ребята. Раньше снились, давно. Меня всегда мучает одно, что я не был на их могилах, хотя живут они очень рядом. Я не смогу ответить точно, в тот же день, я по-настоящему побывал на Черте. Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и неизвестность, страдание и смерть. И что там?  Кто там? Никто не знает и не может знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее, и знаешь, что рано или поздно все равно придется переступить эту черту и узнать, что там, по ту сторону смерти. Так если не думает, то чувствует каждый человек, находясь в "секторе обстрела", и чувство это придает особенный блеск, радость и резкость впечатлений всему происходящему вокруг в эти минуты.

…Как бы короче…наверное, не получится…

…После первого взрыва…после первого разрыва фугаса по всей округе разметало зерно и убитых и раненых овец, я не знал, что тогда…как было больно потом узнать…После первого разрыва ротный мой не знал, что делать, я скомандовал, чтобы все спрыгнули на землю с брони, а машины немедленно убирались за бугор, где им будет удобно вести огонь по противнику. Мы не знали, что это было, но подумали, что из кошары по нам бьют из гранатометов, огнем из автоматов мы стали поливать все постройки, думая, что боевики там. Но когда второй фугас подбросил БМП, мы поняли, что по нам долбит наш танк… контуженными и ранеными были 8 человек. Башню оторвало, перевернуло в воздухе, и она лежала "вверх ногами", я знал, что Малого уже не спасти, тем более, что начали рваться выстрелы в конвейере. Рыжий Новокшанов лежал рядом со мной, черепа у него не было, а мозги, какие были, вытекли, оголив полностью пустой череп. Но все дело в том, что под ним лежал облитый его мозгами и кровью Кузнецов, пулеметчик, "адъютант" ротного, с довольно серьезной контузией. Сначала было не понятно, чья кровь была на нем, его или рыжего. Схватив его и еще одного парня из Челябинска, мы побежали в гору, чтобы спрятаться от своего обстрела. Вот так мы и потеряли двух убитыми и 8 ранеными. По радиостанции кричали, что бьют по своим, солдаты кричали, срывая голос. Вовка Фидченко, видя со стороны, что идет обстрел на своем танке погнал, чтобы те прекратили, а там экипаж без связи по приказу заместителя командира полка расстреливает своих.

Мне трудно все объяснить. Но я знаю, что если бы я не вытащил оставшихся пацанов, трупов было бы больше, намного больше.

После всего этого, долго все приходили в себя, особенно ротный, бойцы знали, кто виноват, а я сделал все возможное. Почему это произошло - потому, что заместитель командира  был пьян, и ему хотелось пострелять, вот и все. Если я виноват, я отвечу. Но тогда, находясь на своих позициях, я отвернулся и плакал, стал смотреть вдаль, как будто что-то хотел отыскать. Мимо БТС протащил сгоревший БМП, он сгорел дотла, от температуры расплавился двигатель и вытек на землю, это потом позже мы сделаем памятник из алюминия, который вытек, и поставим крест. Но тогда я смотрел на небо, на солнце, смотрел и плакал. Почему вот так, своими? Как хорошо мне тогда показалось небо, какое голубое, глубокое, как ярко и тожественно светило солнце. И еще лучше были далекие, голубеющие вдали горы. Как там хорошо, как я захотел туда, там спокойно, тихо, хорошо, там много счастья, а тут… стоны, страдания и смерти. Тогда я опять встретился со смертью, и вот она, смерть, надо мной, вокруг меня. Еще бы мгновение, и меня тоже бы не стало…

Оставаясь один, я подумал, что завтра или послезавтра мы пойдем на Горогорск, будут бои, серьезные бои, вполне возможно, что меня убьют. При этой мысли о смерти ряд воспоминаний самых далеких, самых задушевных восстал в моем воображении, я вспоминал последнее прощание с отцом и женой, я вспоминал последние и первые времена любви к ней, вспоминал о первой и второй беременности, мне стало жалко ее.

Потом пришла ночь, опять туманная, и сквозной туман, и светила луна. Завтра или послезавтра, может быть, все будет кончено для меня, всех этих воспоминаний больше не будет, все эти воспоминания больше не будут иметь для меня никакого смысла, скоро мне очередной раз придется показать все то, что я могу сделать… В ту ночь я не спал, в душе я проклинал себя, до сих пор я считаю себя виноватым в этой истории, трагедии. Эх, сдалась тогда ротному вода…

А когда взошло солнце, я с остатками своего взвода уже шел на Горогорск. Солнце…если б смог загнать его за горизонт, назад! Если б я мог вернуть вчерашний рассвет! Ведь всего сутки назад мы были в полном составе. Тот день я вспоминаю постоянно, а сейчас единственное, что я могу для них сделать, для тех погибших пацанов, это хотя бы побывать на их могилах. Я проснулся на рассвете с тяжеловесной головой, чувством стыда и огорчения, а когда возле БМП, умываясь, глянул на себя в зеркальце и немедленно начал бриться. Однако сожалеть и предаваться угрызениям совести было некогда. Разрывы двух фугасов часов бесследно не прошли. Невыносимо болела голова, с тех пор каждый день у меня из носа шла кровь. Ротный был еще под впечатлением, поэтому мне пришлось очередной раз взять все на себя. Сказать, что не все прошло нормально, это не сказать ничего, были неприятности и очень большие, но нас с ротным спасло то, что во всем был виноват заместитель командира и неорганизованность экипажа, потом, заполняя бланки, я участвовал в рапортах, что ребята погибли при подрыве на мине.

Всех убитых и раненых за эту войну я знал лично, некоторые были моими товарищами, некоторые друзьями. И начиная писать, я полностью погрузился в воспоминания, я как бы вторично проходил то расстояние, проделанное в военном эшелоне, вторично проделывал путь, пройденный ротой за время наступления, еще раз участвовал во всех боях, опять видел и переживал десятки смертей. И вновь на моих глазах тонуло МТЛБ, сорвавшееся с моста при совершении марша, веселого и жизнерадостного замкомвзвода Рамазана Магомедова, которого взорвали в палатке вместе с командиром отделения пьяные контрактники.

И снова… и опять… и вновь.

Все они, да и десятки других убитых и раненых были не посторонние, а хорошо знакомые и близкие мне люди. Заполняя извещение, я смотрел в тетради учета личного состава, листал военные билеты, узнавал о людях что-то новое, подчас неожиданное, припоминал, и они явственно, словно живые вставали передо мной, я слышал их голоса и смех, как это было совсем недавно, и заново переживал их смерть.

Пока их смерть была достоянием взвода, роты, батальона. Однако все они имели, почти все имели родных, близких, матерей, отцов, жен и детей и, несомненно, друзей. Где-то в городах и деревнях о них думали, волновались, ждали и радовались каждой весточке. И вот полетят телеграммы в разные концы, неся в семьи горе, плач и сиротство, обездоленность и лишения. Страшно было подумать, сколько надежд и ожиданий разом оборвут эти бумажки с одинаковым стандартным сообщением… "В бою верный воинской присяге, проявив мужество и героизм при ликвидации незаконных банд формирований, при восстановлении конституционного порядка…был убит…" Страшно было даже представить, но что я мог поделать?

Я не сомневался, что многие из родителей моих бойцов захотят если не сейчас, то после войны разыскать места гибели своих детей.

Я помню место гибели и ранения каждого бойца. Сейчас я знаю для себя точно, что если в будущем сложится все нормально, я обязательно поеду в семьи каждого бойца, который погиб на моих глазах.

Про войну много писать бесполезно, но поверьте, лицо у нее одинаковое, любая война одинакова. Трупы погибших солдат тоже одинаковые, и ни до кого кроме близких людей нет дела до них, без разницы, какая фамилия, имя и отчество.

Но мы жили, старались не вспоминать о плохом, а погибших если и вспоминали, то третьим тостом. Могу сказать с уверенностью, что патриотизм, боевой дух подразделения не падал, и ни грязь, ни временами голод, ни холод и ни пронизывающий ветер не могли сломать нас.

После взятия Горогорска по приказу мы должны были обойти город вокруг и выйти с другой стороны города примерно в 4-5 км в район деревни Майское. Все прекрасно знали, что если пойти по дорогам, подрывов будет очень много, поэтому пошли по горкам, при движении в головном дозоре мой взвод - два танка шли вперемешку вслед за разведчиками. Пройдя окрестности Горогорска, неоднократно встречались тела людей, море трупов, скотины. Конечно, рядом с телами никто не останавливался. Наверное, я тороплюсь, тороплюсь, потому что через три километра я приму бой на горе Орлиной… Потом будут награды, а тогда. Выйдя к горе Орлиной, на склоне я увидел, что управление полка суетится рядом с КШМ. В это время в эфире на полковой частоте я услышал, как разведчики вступили в бой. Войдя в связь с КП, я принял решение вступить в бой. По правде сказать, команды мне никто не давал, я только крикнул танкистам: "Делай как я", и все, пронесся мимо командира полка, подошел к разведчикам со спины и шарахнул из танков так, что они от неожиданности подпрыгнули. От окопов боевиков мы были метров 300; хорошо я видел, как они забегали по окопам, когда танкисты шарахнули по ним из пушек, на танк запрыгнул Сашка Осыко и дал целеуказание, куда лучше долбить. Сейчас трудно сказать, сколько длился бой. Самый настоящий бой, вот они в окопах бегают, вот мы, пытаемся укрыться за броней. Они по нам, мы по ним. Появились вертолеты, изрыгивая НУРСы, стали поливать огнем чеченские окопы. Все дело в том, что они нас ждали с другой стороны, думали, что полк пойдет по дороге, а мы пошли по полям и горам и вышли им в тыл, поэтому им пришлось переносить огневые точки.

ДШК, который работал по вертолетам, мы не заметили сразу, но по тому, как вертушки стали шарахаться, мы поняли, что по ним работает крупнокалиберный, мне пришлось на БМП обогнуть "Орлиную", подняться на противоположную горку, чтоб с разведчиками заметить ДШК. ДШК не мог работать по тому месту, где стояли мы, в начале этой заварушки, мешал склон или подъем, как там его правильно назвать. Зато это место, где стоял крупняк, позволяло прекрасно вести огонь по воздуху, по низине, где проходила дорога, по которой должна была пройти рота, еще чуть ниже мы заметили штуку, которая нас удивила и поразила.

Чуть ниже позиций ДШК, если проследить по окопам, была прекрасно подготовленная позиция ЗСУ-23-2. Позиция была так подготовлена, что не позволяла вести огонь по вертолетам, но прекрасно позволяла стрелять по дороге внизу. Господи, как хорошо, что мы не поперлись по дороге. Тогда я уже в очередной раз сказал, честь и хвала командирам и разведчикам.

С двух стволов БМП позицию ДШК раздолбили хорошо, каждая БМП выстрелила по 5-6 шт., превратив само место в перепаханную поляну, а с позицией ЗСЧ возились еще меньше…

Я видел в прицел ПТУРа, как там бегали 3-4 человека… В само укрытие попал с первого выстрела, а второй пришелся где-то рядом с окопами, но черный дым, который стоял после первого выстрела, еще долго осаживался на землю. Сначала пошла разведка, но по связи сказали, чтобы мы туда не совались, пока не проверят вертолетчики. Поэтому, когда вертушки обрабатывали окопы вокруг ДШК и ЗСУ, мы стояли на горе на безопасном расстоянии и наблюдали в бинокли и прицелы как НУРСы перепахивают землю. Хочется отметить, что на то время не было у нас ни одного раненого и убитого. Мне надо было двигаться, а командир полка сказал, чтобы моя рота потихоньку начинала занимать установленные позиции. По идее, один из моих взводов должен был находиться на позициях чеченцев, но его разместили как раз напротив, где только что велся бой, когда танк стал отрывать окопы для БМП, то заметили, как от подножия горы едет белая "Нива". Танкисты долго не думали и расстреляли ее. Стало темнеть, и мы знали, что через 2 часа будет уже темно, поэтому ни на позиции боевиков, ни к этой Ниве, которая догорала внизу, я не пошел, надо было двигаться и размещать на позиции еще два взвода. Меня вызвал к себе командир батальона, который находился возле командира полка. Все-таки интересно было выслушивать командира полка после боя. Первые его слова были:

- Ну что сынок, пострелялся?

- Потери есть?

- А из ПТУРа нахрена стрелял?

Могу одно сказать, все его вопросы остались без ответа. Получив приказ на занятие одной из высот и обороне, я вместе с двумя взводами и двумя танками, взяв на броню замкомбата Валеру Косухина, рванул занимать позиции, которые мне указал комбат. Мы поехали в одну сторону, а батальон поехал в другую. Признаться, я был слегка расстроен, мне с нетерпением хотелось раньше разведчиков побывать на чеченских позициях, раньше их сделать зачистку.  Я понимал и знал, что после них там кроме трупов никого нет, хотя Осыка обещал непременно заехать за мной.

Взвод Лукьянченко поставили наместо без проблем. Сашка без промедления начал  оборудовать позиции.

Выходя на позиции своего взвода, мы начали с Косухиным искать место по кривой и наткнулись на два дома и ферму, которую хочешь, не хочешь, но никак не объедешь.  Решение в голове возникло сразу, я приказал танкистам Федченко отработать по этим домам. На один дом хватило два выстрела, другому одного. Потом, когда мы будем оборудовать позиции, мы неоднократно еще будем отрабатывать по этому кошару из стрелкового оружия. Я знал, что мы можем там увидеть завтра, но солдатики не предполагали. Мы не заметили, как за работой были накрыты ночью. Наступила ночь, и опять звезды и холодный ветер. Каких только мыслей не возникало в голове. Прошедший день, марш и бой с ходу. Женщины, дети, старики, которые могли оказаться в домах, которые я раздолбил. Дом, жена, сын, награды, Сашка Осыко: все это вертелось в голове, не давало спать, да я и не имел права спать, работы хватало. Спать действительно было нельзя, мало того, что приходилось при свете от аккумуляторов заполнять документы и работать на карте, ощущение того, что несколько часов назад раздолбили чеченцев и понятно, что они где-то бегают, что впереди за холмом точно есть боевики, не давало покоя, всю ночь пришлось просидеть возле СБР (станция ближней разведки) или на танке, рыская ночником, раз 5-7 приходилось на свет фар в долине работать пушкой, а стрелковая стрельба беспокоила как комары на уральских болотах.

В завершение, подведя итог операции на горе "Орлиной", можно сказать следующее. На следующий день мне все-таки пришлось побывать на позициях 3-го мотострелкового взвода.

Только начинало светать, я и мой ротный поехали на БМП на место вчерашнего боя. Можно сказать, повезло, потому что с самого утра разведчики уже понеслись к нам. Они знали, что у нас хватит ума пойти посмотреть, заранее предупредили командира 3-го мсв. Все дело в том, что сразу после боя эти балбесы из разведки пошли делать зачистку и заминировали трупы, добили раненых и заминировали то, что осталось от ЗСУ, даже боеприпасы они не взяли.

Встретившись с Осыкой, мы поехали осмотреть то, что вчера создавало нам проблемы.

Что же я увидел…

Забыл сказать, что на Сашке Осыке болтался классный морской бинокль, эхо войны, так сказать, по этому биноклю я и понял, что разведчики там уже все проверили, что делать, есть поговорка: "Первая пуля разведчику, да и награда ему".

Первое, что меня очень поразило, это совершенство оборонительной ниши у боевиков, их окопы вызывали чувство уважения. Окопы идеальные с пазами, чтобы прятаться от авиации и артиллерии. Видно было, что готовились они войну вести основательно и долго. Судя по их оборонительным сооружениям, они хотели здорово нас помять, но не получилось. Близко к трупам я не подходил, вернее сказать, не подъезжал, поскольку с брони мы не слазили. Возле ЗСУ-23-2 я насчитал 4 трупа, я даже сейчас помню, в каких позах они лежали. Валялись рваные кровавые лоскуты одежды, разорванная на клочья разгрузка. Признаюсь, мне хотелось подойти к каждому трупу, посмотреть на национальность. Между разговорами Сашка сказал, что еще вчера трупов было больше, похоже, ночью приходили местные и унесли несколько трупов. Между разговорами о предстоящем употреблении алкоголя Сашка меня спрашивает:

- Чего я вчера после боя палил из танка и ночью заставлял вздрагивать, заставлял приседать "летучих мышей".

Он продолжал:

- Ночью спать надо, а то идем ночью по холму в сторону Майского, с твоей стороны вспышка, присели, видно, как снаряд летит от трассера, вот и приседали, еще не хватало, чтоб свои завалили.

- Так это я с вечера по кошаре работал, а ночью по огням и ночникам, - отвечал я.

- По какой кошаре? Мы никакой кошары не видели, и на карте нет.

- Мы сами не знали, вот и уперлись в нее, пришлось отработаться, а потом обустраиваться.

- Как так! Рядом такая куча добра, а мы не знали, погнали, посмотрим. Сильно раздолбил?

- Саму ферму не трогали сильно, а дома нормально.

- Поехали!

Ехали недолго, минут 15, наверное, сидя вместе на моей броне, договорились, что вечером встречаемся на КП полка у разведчиков, надо обмыть вчерашние события, тем более что разведчики чувствовали некий долг перед нами. Хотя какие долги могут быть на войне. Короче, вечером я должен был попить водочки, которой угощал Сашка. Опережая опять события, все к этому шло, потому что каждую пятницу я звонил своей жене в Елань. А тогда была как раз пятница. Пока нас не было, произошли некоторые события. Все дело в том, что всю ночь, утро, то там, то там раздавались выстрелы, и мы просто в этой утренней суете не слышали, как стреляли из танка с нашей стороны.

Пока нас не было, танкисты уничтожили машину 2106. Правда по тем остаткам, что остались на дороге, было трудно разобрать, в каком она была состоянии. В машине, было видно, что было два человека, во всяком случае, голов было две, а остальное валялось, где попало, успев обзавестись своей похоронной командой - мухами. Действительно, прошло чуть больше двух часов, а казалось, что на эти останки в машине и возле слетелись все мухи Чечни. Теперь я понимаю, почему я практически не видел в Чечне мух и комаров. Все дело в том, что они были заняты на поглощении мертвечины, они были на трупах людей и животных.

В.Федченко спрашиваю, когда и как.

- Было темно, еще не спал, а когда ты уехал в другой взвод с ротным, задремал, проснулся, когда механик танк завел, стал смотреть в прицел, вижу, шестерка за бугром стоит и не высовывается, минут тридцать стояла. Потом поехала расстояние в 1,5 км, а я решил дальность замерить, да и получилось случайно, забыл, что снаряд в пушке, короче, саданул по ней и попал, то, что получилось, вот.

- Хорошо стреляешь…- Осыка сказал. - Надо еще танковый фугас положить в салон, что осталось подорвать на расстояние, чтоб не смогли опознать, пусть думают, что на своей мине подорвались.

- Володя, - говорю я, - бери мою коробочку, привези свой фугас, нас найдешь вон на той кошаре, которую вчера расстреливал, мы там будем.

- Кстати, - говорит Вовка, - пока вас не было с ротным, приезжал комбат, вас спрашивал, говорит, что палили вчера из танка, по кому, я и ответил, что из дома работал пулемет, пришлось подавить, а вы с ротным поехали по позициям, карту рисовать, еще он сказал, чтобы к 17.00 нашли его на КП батальона.

Ладно, поехали, что время терять. Вовка рванул за фугасом, мы на трех БМП, одно мое, два разведки поехали на кошару.

Значит так, первый дом стоял слева от дроги, по нему стреляли вечером один раз, в штукатуренной белой стене была дыра, а то, что называлось крышей когда-то, частично провалилось внутрь дома. Потом мы поняли, что в этом доме жили, была и прислуга. На улице бродили две огромные кавказские овчарки, которые если бы могли, то перекусили гусеницы, столько в них было злобы. Собак пришлось пристрелить, не слезая с брони. Быстро ошмонав дом, я оставил одну БМП со своими бойцами, ну немного помародерничать, поскольку  погреб был забит всякими заготовками, а в курятнике было полно кур, гусей, уток.

На двух БМП мы тронулись к большому дому. Со стороны что-то подсказывало, что в доме никого нет, по крайней мере, живых нет. На всякий случай одна машина проехала по дороге и вдоль дома, фермы одна на случай, если вдруг стоят растяжки. Потом пошли мы, сначала разведка, потом я с ребятами.  Крыша дома была разрушена, правая часть дома, где была столовая и кухня, была разрушена, вход в дом был завален, поэтому заходили в окна.

Что я увидел, это был хороший дом, богатый дом, хотя и жили "колхозники", но с прислугой или рабами. В нем было, наверное, шесть комнат с коридором посередине. Сначала был осмотр дома, а потом шмон.

Там где была кухня, мы нашли трупы, один в стороне, видно, наверно, он умер чуть позже, пытался уползти. Трое мужчин - чеченцы, один в камуфляжных штанах, как ели на кухне, там и остались, кроме охотничьего ружья оружия больше не нашли, а трупы… Мы прекрасно понимали, что дом, ферма, колодцы, будут еще дома-доноры, пока мы будем там стоять, мы не хотели нюхать этот трупный запах, который к вечеру здесь все заполнит, от трупов надо было избавляться, мы от них избавились…

Запасы этого дома еще долго будут кормить, поить, одевать солдат. Количество кур, гусей, уток, индюков не перечислить, а скотины полно. Долго еще мясо на этой ферме будет кормить не только батальон. Стадо коров и быков оставшееся без хозяев будет долго кормчим для всего полка. Сначала все съедят, а потом начнут разбирать, проблемы в Чечне с деревом всегда. Недели через три, когда батальон будет сниматься на марш к Самашкам, на этом месте останутся руины после того, как из дома и фермы сделают полигон для тренировки стрельбы из "Шмеля".

Когда разведка беспокоясь о женском поле на КП полка, заталкивало женское белье, одежду, обувь, хрусталь, посуду, прибежал боец и говорит:

- Там за огородом большая яма, а в ней миномет!

Вот это да! Мы бегом туда и увидели огромную яму, а в ней миномет 82 мм, несколько ящиков с минами. Так вот кого мы шарахнули!

Признаюсь, когда я обнаружил эти трупы, они мне показались безобидными, и больше всего я боялся найти в доме тело ребенка. На этот раз бог миловал. Я ходил по комнатам, смотрел и держал в руках детские игрушки, детское белье. Да и убийца по специальности, но я знал, что там в окопах, здесь на кухне лежат враги, но увидеть труп ребенка я бы не смог, наверное, слава богу, что за всю войну я ни разу не хотя бы не увижу труп ребенка, наверное, не все живое умерло во мне.

Мы заложили фугас в то, что осталось от машины, взрываем и еще долго потом ездили мимо непонятной груды металлолома, а то, что когда-то было людьми, было разбросано и, мне кажется, наверное, даже не воняло.

Комбата я встретил, когда ехал на КП полка, единственное, что он мне сказал, чтобы я пришел на совещание. Но, объяснив ему, что меня ждет званый вечер, он меня отпустил. Потом пришел вечер, водка, женщины с медроты, которые выражали благодарность за хрусталь и женское белье.

Сашка Осыка, ну молодец, он привез все то барахло и сказал, что это от меня.

На следующий день меня и мой взвод с отделением управления и зампотехом переместили на 3 км вперед. Почти вплотную пододвинули к Майскому, до Майского было не больше 1700 м.

Мой взвод вопреки всем уставам находился дальше всех, но для меня это было очень хорошо. Впереди лежала очень богатая деревня. Посреди долины, возле озера Майское выглядело очень красивой деревушкой не тронутой войной, зачистку мы сделали, не дожидаясь приказа свыше. Все дело в том, что передвижение нашего полка зависело от того, как МВД сделает зачистку, МВД не успевало за нашим полком. Мы возьмем, окружим тот или иной населенный пункт и ждем МВД. Так проходил день, неделя, пока МВД сделает зачистку.

Майское лежало за Горогорском, поэтому когда Горогорск  заняли менты на Майское, у них не хватило ни времени, ни людей, ни желания. Домов 50 было своих, каждый дом имел свои хозяйственные постройки. Поскольку мой взвод, рота были в непосредственном соприкосновении с деревней, то Майское послужило бездонной силой для нашего подразделения. Гости, которые приезжали, получали хорошие подарки, а ковры, мебель, аппаратура стояли даже у командира полка. Когда я поехал в Горогорск за вагончиком, то небольшой конфликт с МВД поставил все точки. Мы не суемся в их зону - Горогорск, они не суются к нам.

Вагончик, конечно, они отдали, он потом сослужит добрую службу, неотрывно будет следовать со мной до самого Грозного. Вагончик был обставлен по-царски. Ковры в три слоя даже на потолке, мебель и хорошее постельное белье, белья было столько, что его никто не стирал, даже солдаты спали на чистом белье и укрывались хорошими одеялами. Майское снабжало нас всем необходимым. Мясом, соленьями, птицей, сахаром и мукой. А когда я ездил на КП полка, то брал с собой очень хорошие подарки. Само Майское было пусто, люди ушли из деревни, когда работали по Горогорску. Горогорск раздолбили как Сталинград, а в Майском разрушены только окраины.

Только потом спустя 2 недели начнут подходить местные жители, видя, что их дома целы, были приятно удивлены, они ожидали гораздо худшее, ведь шли они по дороге через Горогорск.

Как-то поздно вечером подошел БТР-80 со спецназом на броне и БПМ разведчиков во главе с Сашкой Осыкой.

Что я могу сказать, у Осыки "выпал глаз" от удивления, когда он увидел мой вагончик, внешний вид был как обычно, а вот внутренний вид поставил в шок даже спецназовцев. Все дело в том, что они получили информацию, что в Майском по ночам собираются боевики. Поэтому они пошли работать, попросив нас если что помочь, предварительно сказав, что у них нет ни одного трассера и если работать, то по трассеру или по окраине, короче, быть на связи. Разведчики остались с нами, а спецназ ушел в ночь.

Не было ребят примерно 2-3 часа, но поскольку ехать им обратно не хотелось, а водки было много, начали ее употреблять. На столе было все, что душе угодно, поэтому все шло, как положено и по-мужски. Употребив достаточное количество, выяснилось, что они ни разу не стреляли из танка и ПТУР. Что делать, пришлось дать раз десять им стрельнуть из танка и раз 5-6 из ПТУР по Горогорску. Эмоций было много. Они, конечно, остались довольны, потом все уснули где, кто мог, а утром с подарками стали расходиться. Сашке дал денег, чтобы он купил водки, поскольку скоро 6 ноября, день рождения Никитки.

На день рождения моего любимого и дорогого сына было приглашено много народа, можно сказать, что приехали все, может, с небольшим опозданием, но приехали все. Сашка Косинцев, мой одноклассник, и другие офицеры с танкового батальона приехали на двух МТЛБ и двух танках, артиллеристы приехали на двух 122-миллиметровых САУ, Осыка пусть с небольшим опозданием, но приехал на Урале, как выяснится потом утром, чтоб больше вошло в кузов. Количество техники, собравшееся возле домика, было трудно сосчитать, собрались все рода войск, последние, кто приехал на БМП, это комбат с замом. И что было! Количество выпитой водки никто не считал, просто очень много, а салют, который проводили в честь моего сына, по грому и грохоту не уступал, наверное, московскому, осветительные ракеты, трассера, минометчики пускали светилки и вешали гирлянды, можно было подумать, что наступил новый год. Несмотря на такое огромное количество оружия и боеприпасов вперемешку с водкой, не было ни одного ЧП, потому что каждый хотел отдохнуть, а не старался как-то проявить себя.

Попили, простреляли, попели песни и пошли спать, кто где упал, там и уснул. Количество тостов за родителей сына, наверное, заставило их икать на Урале. Были поводы, праздники отмечали на всю катушку, потому что знали, что сегодняшний выпитый стакан водки может стать последним. Но о смерти никто не думал, о погибших вспоминали только с третьим стаканом. За Горогорском возле Майского мы немного засиделись, необходимо было сниматься, передвигаться.

Приказ на совершение марша пришел как обычно неожиданно, следующей точкой, где мы должны были занять оборону, были Самашки. Опять Самашки…

В 1995-96 году возле Самашек полегло очень много солдат, этого госпоже смерти было мало, пришлось вернуться.

И мы вернулись.

Весь марш до Самашек снимали на телевизор. Я не помню, сколько километров от Горогорска до Самашек, на БМП по бетонной, асфальтовой дороге примерно 30-40 м.

В это время перемещались не только мы, перемещалось какое-то подразделение ВВ и когда танк на скорости обошел БМП-ВВ, то генерал угрожающе махал руками. Улыбки на лице возникали, когда видели мой вагончик. На дороге мой вагончик выглядел очень смешно. Представьте, голубой вагончик, обтянутый камуфляжной сеткой, который тянет на БМП. Позиции моей роты были севернее Самашек, в сам город полк тогда не заходил, позиции заняли в 2 км от окраин города. Мы знали, что всей операцией по блокированию Самашек командуют московские генералы, где-то рядом был Шаганов и его свита. Красиво шли, красиво встали, когда началось красивое шоу, военное шоу.

Представьте…справа из-за горы-сопки по Самашкам и окраинам начали работать реактивная артиллерия, грады, ураганы, 2С-19. "Мста" в это время под Самашками  зависали вертолеты, и из-за нашей спины на очень низкой высоте вылетело три штурмовика. Разрывы снарядов, курсов, бомб сотрясали воздух, из-за дыма, пыли после разрыва первой мины Самашек не было видно, под этот шумок танкисты стали лупить по городу.

Больше всего в этой катавасии мне нравилась наша авиация.

Я не знаю почему, но почему-то для атаки по городу вся авиация заходила именно с нашей стороны. Хорошо были видны пилоты штурмовиков, они даже нас приветствовали, махая руками, хорошо было видно нависное вооружение, мощное и грозное. Тот день прошел под звуки канонады, а на следующий день по телевизору сказали, что разгромлены большие силы противника, по слухам, конечно, так и было. Чем мы занимались возле Самашек? В самих боевых действиях непосредственно в Самашках я не участвовал. Но, находясь на тех позициях можно отметить несколько эпизодов, которые заслуживают внимания. Конечно, я не могу сказать о бое, который произошел, когда я был в составе бронегруппы при охране колонны 15-го полка. День артиллерии необходимо вспомнить, обозначив его лозунгом "Пьяным всегда везет!", коньяк, которым угощал генерал-майор Шаманов и встретили с ним. Но мне очень хочется вспомнить МОСН (Медицинский отряд специального назначения) из Питера, девчонок и многое другое. Но о девчонках в МОСНе немного лучше надо сейчас отметить то, что меня привлекло к знакомству с ними, одно точно, было мало времени на общение с ними, но то время, которое удалось вырвать у войны, незабываемое.

Когда были возле Самашек на второй день, как заняли оборону, я поехал вместе с ротным в гости в 8-ю роту, которая стояла возле психбольницы, это было что-то вроде экскурсии.

Я считал себя готовым ко всему, то, что мне пришлось увидеть, не только потрясло меня, те чувства, которые пришлось пережить, увидев это, невозможно передать на бумаге, те рвотные чувства не передать. Корпусов в больнице было несколько, но мы с ротным побывали только в одном, где хоть кто-то жил. На остальные корпуса нас не хватило, не было ни желания, ни сил.

Когда мы приехали, больницу занимали только разведчики, и, можно было сказать, что до нас никого не было. Центральный вход в корпусе был заколочен досками, мы не решили там входить, боясь нарваться на растяжки. Нам пришлось подогнать БМП к одному из окон и, зацепив трос, вырвать решетку на первом этаже. Любопытство одолевало нас, мы видели, что в окнах есть люди, нас интересовало, кто они и как живут, не имея выхода на улицу.

Залезли по очереди, я, ротный, еще одни командир роты и солдат, механик с бойцом остались на улице. Шли осторожно, соблюдая все меры предосторожности, чтобы было более понятно, передвигались как в боевиках, боясь на что-нибудь наступить, шли вдоль стен. То окно, куда мы залезли, оказалось что-то вроде столовой или кухней. Вышли в коридор, палаты были слева и справа. Честно сказать, мы чего-то боялись, адреналин просто вылезал наружу, все было готово на всякий случай. Зашли в первую палату, никого, во вторую, никого, разговоры мы слышали, но они были где-то дальше какие-то процедурные кабинеты прошли, везде был бардак и хаос, какие-то инструменты, шприцы, перевязочный материал.

Зашли в палату, там оказалось несколько бабушек, которые сидели на кроватях, нас они как будто не заметили. Зашли в другую палату, несколько тел лежало на кроватях, укрытых одеялами с головой, я подошел, ткнул стволом, из под одеяла послышался стон, то что мы увидели, заставило нас отшатнуться, под одеялом лежало живое, гнилое тело, голое, по-моему, это была женщина, хотя оно лежало спиной ко мне, увидев это, мы находились в состоянии шока, вдруг…

Вдруг в это время совершенно неожиданно в комнату с непонятным криком врывается какой-то мужчина, раскинув руки…

Короче, мы не разбираясь, из двух автоматов буквально разорвали его на клочья…

Что потом началось! Поднялся дикий нечеловеческий крик, вой, скорее, стали появляться какие-то другие психи, люди зомби, призраки. Мы прекрасно понимали, что оставлять там труп нельзя, эти зомби его съедят, не посолив, да и самим неприятности были ни к чему. Схватив его за ноги, потащили туда к окошку, откуда мы заползли, выкинули его на улицу, вылезли сами, во дворе был какой-то сарай под инвентарь, решили, затащив его туда, подорвать. Сделали все быстро и молча, затащив его в сарай, подогнали поближе БМП, бросили парочку Ф-1, а сами спрятались за броню. Потом стало понятно, что хватило бы одной, а то от двух гранат сарай превратился в кучу стройматериала.

Быстро запрыгнули на броню и рванули, боясь оборачиваться назад. Когда подъехали к КП 7-й роты, командир роты пригласил в гости, опустить по стаканчику. Отказываться было нельзя, да и нервы надо будет успокоить. Коньяк разогрел, разогнал кровь, и мысли стали вставать на свои места.

- Не надо переживать, - говорю я, - пока он начнет вонять, его скорей отроют местные собаки и съедят. Во-вторых, кто будет проверять этого психа. Ладно, пусть не обижается, давайте помянем.

Мы пытались как-то перевести разговор на другую тему, но люди-зомби не вылезали из головы. Единственное, что беспокоило моего ротного, это забрызганные кровью и мозгами стены.

- Надо было помыть, - пошутил другой ротный. Еще раз в эту психушку мне придется приехать, когда привезу двух летчиков, сгоревших в вертолете.

Каждодневная суета и забота отодвинули мысли об этой поездке. Только за рюмочкой, когда заходил разговор о психушке, мы как-то шутили, что если идти на блядки, то предлагали идти в психушку на много бабок. Я уже говорил, что на войне и юмор особенный. Насколько я помню, всех больных с этой больницы вскоре отвезли куда-то за пределы войны, а потом когда мы отойдем от Самашек, на территорию психбольницы зайдет питерский МОСН.

А что касается МОСН, то с этой организацией у меня связаны самые хорошие, добрые, можно сказать, светлые чувства, жалко, что мало. Кто-то на войне знакомится и женится, находят друзей. Я и мои знакомые однополчане нашли в МОСНе настоящих друзей, боевых подруг. Первый раз с девчонками из МОСНа  довелось познакомиться, когда мой командир роты, находясь в гостях Катенкова  Женьки, командира другой роты и напившись водки, сломал себе ногу.

На следующий день, одев Юрку в свой новый камуфляж и дав ему последние деньги на дорогу, мы отправили его домой на Урал. Тогда я уже официально стал командиром мотострелковой роты, периодически приводя в шок приезжих офицеров. Но это было немного позже одного замечательного события, которое я не могу пропустить. Это день артиллерии, день, который подтвердил, что пьяный офицер на танке - это супермен, ему море по колено и гранаты ни почем, а пули - это комариные укусы.

Это был день артиллерии.

Как сейчас помню, пятница, мне было необходимо ехать на КП полка для переговоров с женой, вообще, мне частенько приходилось звонить домой. Был случай, когда за определенную плату, я дозвонился прямо домой в квартиру родителей. Определенная плата заключалась в паре куриц или индюков, что на КП было настоящим дефицитом. Более того, мясо, живые птицы, будь то индюки или курицы, говядина или телятина было что-то вроде валюты. Ковры, аппаратура или мебель были везде, а вот кушать свежатинки хочется иногда, для меня это не было проблемой, поэтому если мне приходилось что-то доставать, я грузил в БМП теленка или птиц и ехал добывать необходимое. А необходимым могли быть или продукты с камуфляжем у зам. по тылу,  или осветительные ракеты на складе РАВ. А связистам вез, чтобы позвонить без проблем и хорошо.

Сейчас я не могу ответить точно, говорил ли я с родителями или с женой. Точно помню, что половина полка уже была пьяной. На переговорном ЗАС стояла куча знакомых, которые пытались позвонить кто в Челябинск, кто в Свердловск, там же был командир дивизиона, с которым мы вместе ехали в колонне. Как сами понимаете, отказаться от его предложения зайти в гости я не мог, пришлось забежать.

Несмотря на огромное количество алкоголя и великолепно накрытые столы в офицерской столовой, я не мог находиться там долго, необходимо было ехать в расположение.

Приехав к себе, я был очарован, пока я катался, а это было часов 5, не меньше, мои повара успели наготовить всякой закуски, и в гости пожаловали батальонные минометчики. Когда пьянка была в самом разгаре, приехали на танках танкисты и артиллеристы, они нам сказали, что ровно в 0.00 будет произведен праздничный залп по Грозному в честь дня артиллерии. Вдруг всем нам захотелось непосредственно участвовать при этом залпе, т.е. надо было ехать в полк реактивной артиллерии. Хуже было то, что за несколько дней до праздника за нашей спиной расположился штаб группировки, и ехать надо было через группировку. Неожиданно все вспомнили, что в штабе группировки располагается МОСН из Питера. Всем захотелось женского общества, и плевать хотели мы на войну. Итак, представляете, звучит команда "по машинам!", и Урал, БМП и танк Т-72 битком на броне одни офицеры срывается с места и двигается в МОСН, плевать мы хотели на московских офицеров.

МОСН от меня находится в 1 км, буду краток, мы без проблем нашли медицинские палатки, местных офицеров, но когда к нам стал домогаться какой-то офицер из штаба группировки, обвиняя нас в том, что намотали на гусеницы кабеля с правительственной связью, тогда мы поняли, что надо сваливать. Огрызнувшись в темноту ревом дизелей и обдав сбежавших на крики военных дымом семерки, наматывая на гусеницы оставшиеся кабеля, мы рванули в артполк.

Все дело в том, что кроме водителя Урала никто не знал, как конкретно ехать в артполк, знали только что за сопкой где-то за Самашками. Трезвый бы в жизни не поехал, да еще и ночью.

Ехали минут 30-40, сейчас трудно вспомнить, да и на следующее утро никто не помнил как. Никто - это я и мой ротный.

Приехали, напились, а в двенадцать часов ночи невыносимый гром и грохот стали сотрясать холодный, морозный воздух. Над головой пролетели ракеты от "Града" и "Урала". Работала ствольная артиллерия, над горизонтом загорелись гирлянды, а в небе повисли осветительные ракеты. Куда стреляли артиллеристы, было непонятно, где-то вдали вспыхивали разрывы, можно было подумать, что каждый ствол, каждая установка били по какому-то своему квадрату.

На пьяную голову мне взбрело в голову возвращаться домой, нет чтобы проспаться, нет - домой, собирая по пути неприятности.

Дорогу, конечно, никто не запомнил. Надеясь на нашу смекалку и русский авось, мы рванули домой.

Наше вооружение: БМП, пушка, пулемет, два автомата и по ножу на стволе. Признаюсь честно, что когда утром с Демьяновым мы стали понимать, что мы сделали, короче, нам только повезло.

Петляли по дорогам долго, ориентируясь по звездам, мы вышли к какому-то населенному пункту тогда, когда мы пьяными глазами уперлись в дома без света, разрушенные стены и крыши и сгоревшие корпуса  машин. От страха мы рванули обратно, но когда мы ехали из артполка, мы так заплутали, что забыли дорогу обратно.

Короче говоря, мы оказались в зоне, которую контролировали боевики, как мы проскочили все блокпосты и кордоны, никто не знает, как мы дошли до Самашек, это уму непостижимо, мы еще долго будем смеяться и удивляться, когда будем смотреть карту. Одно мы понимали, на месте стоять нельзя, надо двигаться.

Мы не знали, куда ехать, более того, мы рисковали нарваться на боевиков, если бы это произошло, нам был бы кирдык.

Мною было принято решение - прорываться будем через Самашки, пролетим Самашки, а с той стороны будет легче найти дорогу домой. Развороченную Ниву, стоявшую возле перекрестка на дороге, которая вела к нам, мы приняли как ориентир.

- Значит так, Юра, - говорю я, - я сажусь по-боевому, ты - в башню, пали влево-вправо из пулемета и пушки, неважно куда, просто стреляй длинными очередями по ходу машины, только, ради бога, не пытайся кидаться гранатами. Главное, без паники, наведем страха и жути на местных, глядишь - проскочим.

Покурив, выпив водки из горлышка, а водки было почти ящик, рванули в Самашки, одно могу сказать, мы были первая бронемашина, которая в ту войну заехала и проехала по Самашкам, на следующий день, опохмеляясь, мы заявили гордо - Самашки взяты.

А тогда, стоя в ночи, держа бутылку водки в руке, мы еще думали, повезет, не повезет, была, не была, и рванули…

Как только БМП вынырнула из-за поворота, впереди открылись целые и разрушенные дома с коричневыми изгородями. Внутренняя связь работала, поэтому мы спокойно могли разговаривать друг с другом. От адреналина, который бушевал в моей крови, мне хотелось петь.

- Воон они наши коробочки - сказал я ротному, показывая рукой, будто он мог увидеть мою руку.

- Коробочки-могилки - продолжал я.

На въезде в Самашки замерли впритык друг к другу, словно наткнулись на одну и ту же преграду, три сгоревшие БМП-2, в темноте нельзя было разобрать, когда они были подбиты в Первую или Вторую войну.

- Стреляй! - орал я в лингофоны.

Юрка начал палить по ходу движения, люк у меня был открытый, я видел как над моей головой зажигаются трассера и уносятся куда-то в темноту, толкая впереди себя пули.

Некоторые гасли в темноте, некоторые продолжали догорать как бенгальские огни, воткнувшись в кирпичные стены домов и заборов.

- Из пушки давай, прямо, неважно куда, здесь везде дома и заборы, из пушки стреляй! - над моей головой раз за разом огрызалась пушка "Гром", недаром ее так назвали, грома много, эффекта мало.

Мне было хорошо видно как трассера от гранат пропадали в оконных проемах, разрываясь где-то в квартирах, на чердаках, утыкались и взрывались в стенах домов. Дорожки трассеров были похожи на карнавальный фейерверк. Я же летел, а не ехал, разогнал машину до максимальной скорости, ехали, периодически включая свет то в темноте, то при свете или в полке было достаточно лунного света. Я не знаю, сколько мы ехали по Самашкам.

Вот она бетонная дорога! Перекресток! Вот она "Нива" у обочины! Господи, даже в темноте я стал узнавать местность, на которую часами смотрел в прицел.

- Поворот, теперь прямо, хорош палить.

- Так кончилось все, - ответил Юрка.

Точно я не заметил как глухой звук стрельбы из ПКТ вторил стрекотаниям АКМов. Демьянов вылез из люка и поливал уже назад из своего автомата. Мне кажется, если бы у него был лук, он бы стрелял из лука, были бы камни, он бы стал кидаться камнями.

- Хорош говорю! Дай вылезти, - сказал я, когда остановились.

- Вырвались, говорю. Прорвались, - продолжал я.

Демьянов, обалдевший от газа, дыма и грохота, наверное, не слышал меня. В конце концов, он перестал стрелять, когда у него в автомате кончились патроны.

Остановившись, вылезли, закурили, я знал, что надо ехать куда-то на север, где-то там, на одном из холмов мой взвод, а где-то слева на холме отдельный разведбатальон. Так и получилось, проехав некоторое время, мы уперлись в блокпост этих разведчиков, спросили, где палатка офицеров. Нас как будто ждали, время позднее, но все были на ногах.

Оказывается… Во-первых, команда артиллеристов, потом наша езда по Самашкам не давала им покоя. Они думали, что в Самашках воюет рота, и были удивлены, когда узнали, что это мы.

Выпили водочки, закусили, посмотрели карту, сориентировались и поехали дальше, но сначала мы оглянулись на Самашки, поднявшись немного выше по дороге на хребет. Несколько домов горело - хорошо!

Немного попетляв по разным набитым дорогам, мы все-таки нашли дорогу, по которой мы ехали, когда выдвигались на новые позиции. Сколько было радости, когда мы увидели наш ротный блокпост, своих родных солдат. Да, действительно, еще раз мы тогда вспомнили: "Жизнь чертовски капризная штука, изредка она улыбается, но чаще поворачивается задом", но тогда она была с нами в одной машине за одной броней.

С разбегу мы сели за убранный, за новонакрытый стол и продолжали праздник. Через некоторое время зашел механик-водитель Пашка Малеев, оказывается, мало того, что наш "бой" был виден со стороны, оказывается, ротный расстрелял весь БК в башне. Нечего сказать, постреляли и покатались на славу.

Потом ротный сломал ногу, нам пришлось везти его в МОСН. Наверное, тогда мы познакомились с девчонками из Питера, хороший народ. Мне довелось во время Второй войны иметь дело с питерским МОСНом, довелось общаться с командирами и девчонками, простой и дружелюбный народ. Может, только таких и отбирают специально для войны, или только такие и ездят на войну. Встречались мы с девчонками из МОСНа несколько раз, но один особенный случай мне хочется рассказать особенно.

Несколько контрактников нажрались водки или бражки, я не спрашивал. Один из контрактников, бросив свои позиции, по темноте, не боясь грязи и расстояния, пошел в МОСН с надеждой снять какую-нибудь девчонку. Мне довелось как раз в это время возвращаться с позиций взвода моей роты, кратчайшим путем было ехать через штаб группировки, через МОСН.

По дороге я решил заехать поболтать и узнать у полковника, начальника МОСНа как подошел ему камуфляж, который я подарил ему на днях. Все дело в том, что их начальник был огромных размеров, мне удалось с трудностями достать размер более подходящий. Поэтому мне не терпелось узнать, как костюмчик.

Начальника не месте не оказалось, но девчонки, которые его окружали, составили мне приятную компанию. Как они смотрели на меня! С чувством неподдельного восхищения! Как же, ведь перед ними настоящий боевой офицер, а не как их окружение, да еще на БМП, а иногда и на танке приедет.

То, что сейчас появится полковник, я понял по крикам и возмущению, которое слышалось за палаткой.

Зашел полковник, лицо его было в крови, кровь практически засохла, а камуфляж, который я ему подарил, был в крови. Мой камок, который я ему подарил! Увидев нас, он больше злился не от того, что получил по морде, а от того, запачканного камуфляжа.

Выяснилось, что неизвестный вояка, слава Богу, без оружия приставал к одной из медсестер, когда появился полковник, он ударил его по лицу и быстро убежал в темноту, видя, что приближаются другие военные.

Приметы, которые мне рассказал полковник, мне определенно напомнили знакомого. сказав, до встречи, я быстро поехал к себе сразу в третье отделение. Проверяя всех, я обнаружил, что нет одного урода. Уже собирался уходить, как вдруг появился он, пьяный грязный урод, одним словом. Морду я ему разбил хорошо, но на этом дело не закончилось.

Под утро этот контрактник, обманув часового, что несет рапорт, зашел в мой вагончик и чуть меня не убил, разрядив автоматный рожок над моей головой и над головой Вовки Федченко, командира танкового взвода. Опять нам повезло, рано было умирать, наверное.

Одно могу сказать, я вовремя встал… практически я отстрелил ему ноги. Загрузив ему его вещи на броню, а его самого закинули в десант, предварительно перевязав и обколов промедолом.

Утром, когда я привез этого урода в МОСН, полковник встретил нас с распростертыми руками, а этого контрактника списал даже без страховки, списали все на неосторожное обращение с оружием, а то, что он говорил, ему никто не верил, да и не пытался верить.

В этот же день я пригласил полковника и девчонок в баню и на ужин. Полдня было занято поиском продуктов. Чувство, что сегодня в 18.00 приедет куча девчонок, поднимало настроение и еще кое-что. Мы дружили с четырьмя девчонками, но мы никак не знали, что приедет столько много.

Получилось так, что после обеда по секретной связи "историку" из полка сообщили, что собирают всех командиров рот и выше. Оставив за себя танкиста Вовку, я прыгнул на броню и умчался в полк, по пути заехав в батальон и забрав командира.

Я знал, что Вовка не подведет, все будет приготовлено и баня будет растоплена. У нас даже баня была на колесах. Конечно, настроение стало паршивое, придут гости, а меня нет.

В полку всех собрал командир и генерал-майор Шпанагель, начальник артиллерии округа. Нам доводили кое-какие приказы, смысл какой, несколько бронегрупп практически каждый день будут выходить в 15-й полк на помощь в сопровождении колонн, т.к. большая часть их техники сгорела в боях. Много разговаривали, что-то обсуждали, но когда часов в 18.00 вечера я сказал, что у меня в вагончике десяток девчонок, комроты и заместитель начали искать повод смотаться.

Захватив по дороге обратно с десяток бутылок водки у артиллеристов, мы погнали домой.

Когда мы зашли в вагончик, мы обалдели, девчонок было не меньше десяти, во главе стола сидел полковник. Нас встретили как воинов-освободителей, мало того, что пришли девчонки, которые нам приглянулись, полковник захватил девчонок, которые приглянулись моим командирам. Они тоже не теряли времени зря, когда были свободны. Меня стали раздевать, стягивать с меня разгрузку, снимать сапоги.

Я пристроился на свободное место, между полковником и его "адъютантшей", симпатичной блондинкой лет 35, которая водку пила как воду и смеялась как лошадь, и так,  чтобы Лена, которая мне понравилась, была напротив меня. Оказывается, они еще даже не были в бане, они застряли на половине пути. ЗИЛ, на котором они ехали, застрял на половине дороги, не мог подняться в гору, хорошо, мои часовые их заметили и ждали, приволокли ЗИЛ на тросах.  На мой взгляд, что сначала ужин или баня, все ответили ужин, а потом баня. Конечно, ведь такого, что стояло на столе, они уже давно не ели.

Стол по-военному времени был обильный и весьма аппетитный. Тарелки с салатами, огурцами, рыба жареная и в масле из консервов, веером разложены ломтики сала, большущая, только снятая с плиты сковорода с тушеной картошкой, индейка и кура стояла в нескольких кастрюлях. Сковорода гуляла вдоль стола, опорожняя  содержимое в трофейные тарелки из сервиза "Мадонна", хрустальные рюмочки заполнялись водочкой, а граненые стаканы компотом из погребов.

Еще предстояли пельмени, специально придерживаемые Вовкой как гвоздь ужина для самых стойких. Хотя, было понятно: то, что было на столе не съесть за неделю.

- За победу! - поднимаясь со стаканом в руке, сказал полковник, но из-за своего веса встать с дивана не смог и упал обратно на диван, чем вызвал смех окружающих, но его, конечно, все поддержали и стали чокаться, звон наполнил вагончик.

Хмель развязал понемногу языки и растопил некоторую первоначальную сдержанность. Разговоры вели преимущественно девчонки. Они расхваливали Питер, приглашали в гости, о войне забыли, о ней напоминали наши автоматы, которые висели на огромных гвоздях, и разгрузки, небрежно брошенные в углу. Вечер был прекрасный и на удивление тихий.

По-тихому все пьянели и, когда пришел солдат и сказал, что баня опять готова, девчонки ломанулись мыться по три-четыре человека.

Наши подружки решили мыться самые последние.

Помывшиеся девушки возвращались распаренные и румяные, довольны были все. Под вечер, поздний вечер, скорее, утро все достаточно измотались, употребляя водочку, потихоньку стали собираться.

Наверное, часа в 3-4 полковник собрал девчонок, посадил их в ЗИЛ, а наши девчонки залезли к нам на броню, таков был договор.

Солдатам был отдан боевой приказ, пока катаюсь, воду вскипятить, столы убрать и обновить, оставив на закуску самое необходимое.

Доехав до МОСНа, полковник обещал, что завтра приедет на обед, на блины, а мы, пряча девчонок в десанте, погнали обратно.

Вы, наверное, спросите: "был ли секс?". Нет, секса не было, наверное, в ту ночь его было не нужно, они пели песни "Крематория", мы слушали, я тихо дремал на плече. Нам было хорошо и все, а секс мы отложили на потом, надеясь, что скоро также проведем вечер. Но правильно говорят, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, такого хорошего вечера больше не будет. Остальные наши встречи будут менее приятные.

Мы знали, что девчата ищут встречи с нами. Несколько раз они приезжали к нам на позиции, но все дело в том, что меня не было, я постоянно был чем-то занят. Постоянно в разъездах.

Находясь вблизи штаба группировки, мне случайно довелось познакомиться с командующим западной группой войск генерал-майором Шамановым.

Получив у командира полка приказ, наш командир батальона собрал всех ротных и предупредил, что на днях мы совершим марш на взятие Алхан Колы и пригорода Грозного Октябрьского.

Возвращаться к себе поздно, и мне было необходимо собрать всех командиров взводов. Сообщив по радиостанции всем командирам взводов, стал дожидаться их на совещание. Время было позднее, но командира 3-го взвода Димки Литвинова все не было.

Утром, примерно в 6 часов утра приперся комбат и сказал, что меня и его срочно вызывает командир полка.

По дороге на КП полка к нам навстречу попался командир полка. Каково было наше удивление, когда мы узнали, что сам командир ничего не знает. Ясно было одно, командира 9-й роты, командира 3-го батальона, командира 276-го мсп срочно вызывает генерал Шаманов. Что случайно? Зачем? Как обычно, у подчиненных начали трястись колени перед встречей с начальством.

Нас встретили офицеры из прислуги. Сначала ждали нашего командир полка. Что только мы не передумали, пока не было командира. А когда среди местной бронетехники я узнал танк, который был в 3-м взводе, я еще больше испугался. Думал, вот уроды, что-то натворили. Когда вышел КП с генералом, у нас невольно подкосились колени. Что же все-таки случилось? А случилось следующее. Командир взвода Димка Литвинов, получив приказ прибыть на совещание, сел на танк и поехал через штаб группировки. В результате много проводов, кабелей были намотаны на гусеницы. Пропала связь, освещение, связь с полками и самой Москвой. Танк останавливала целая комендантская рота, и если бы они не стали бросаться под гусеницы, он бы не остановился. Разговор был такой.

- Командир 3-го мсб майор Сергеев, - отрапортовал комбат.

- Командир 9-й мср ст. прапорщик Пономаренко, - представился я.

- Кто? Старший прапорщик? У тебя что, Никитин, офицеров нет, что у тебя прапора стали ротами командовать?

- Может, вот и командует, - ответил Никитин, стал перечислять мои достоинства, Первую войну упомянул, несколько операций во Второй войне вспомнил. Никитин так меня расхваливал, что, наверное, боялся получить за меня. В общем, представил меня как хорошего, достойного командира.

- Приведите арестанта, - сказал Шаманов.

Придворные привели Димку Литвинова, без оружия, портупеи, настоящий арестант, но без улыбки на него смотреть было нельзя.

- Прапорщик! Почему Ваш офицер на танке ночью ехал через группировку?

- Товарищ генерал, вчера после совещания у командира батальона я должен был довести приказ на совершение марша командирам взводов, также было необходимо довести ряд приказов, на сегодня было нельзя откладывать из-за того, что л-ту Литвинову вчера я не довел приказ, его взвод не готов, и что делать, он не знает. А на чем ездить, это его дело, он ком.взвода, ему за все отчитываться. Литвинов выполнил мой приказ, товарищ генерал.

- Литвинов, иди сюда! За выполнение приказа командира роты, вот возьми, - генерал снял с руки часы и подал их Литвинову. Эти часы подарил Шаманову Путин, когда был Председателем правительства и приезжал в Дагестан.

- Никитин, а почему прапорщик еще не офицер? Если может и хочет, пусть командуют в офицерских погонах, это не те балбесы, которые не закопали провода в землю, - сказал он, обращаясь к своим офицерам, было понятно, что сейчас их ждет разбор полетов.

- Подавай представление, товарищ полковник, - сказал Шаманов.

- На меня напишите, подпишу, сразу в Москву отвезут, главное, не тяните, а то на днях идете к Грозному, - сказал генерал.

Шаманов с Никитиным развернулись и зашли в домик генерала, но через 10-15 минут вышел Никитин и позвал Сергеева и меня. Мы зашли в домик, стеснительно зажимаясь в угол.

- Наливай, Никитин! - сказал генерал.

Никитин и так уже разливал белый аист по рюмкам. Закуска была хорошая, но видно было, что после вчерашнего застолья преимущественно были бутерброды со шпротами и сыром.

- Берите, что стоите, Ну, за победу! - сказал генерал, - а ты, прапорщик, давай получай звезду офицерскую, чем смогу, тем помогу, а ты, Сергеев, документы подай в академию тоже через меня.

Поблагодарив, проявив тактичность, мы вышли и поплелись к себе к машинам, Димка уже был на своем танке.

- Вечером на совещание, - сказал Сергеев, сам ошарашенный приемом генерала.

- Литвинов, поехали за мной, - сказал я, сам уже сидя на броне.

Ничего себе утро началось, коньяк с генералом не каждый день пьешь, тем более с Шамановым. Тогда мы еще не знали, что генерал Шаманов будет после войны губернатором Ульяновской области. На следующий день батальон совершил марш, было приказано занять оборону в районе н/п Алхал-Колы -это западные окраины Грозного. После артиллерийской обработки по окраинам Алхал-Колы, батальон занял оборону от Алхал-Колы до Октябрьского. Моя рота ближе всех стояла к Грозному.

На видеокассете хорошо виден Грозный. Вот он город-призрак. Сколько раз я представлял себе его. Сколько раз я представлял себе Олимпийский проезд, Наташку, но не знаю, может, мне тогда повезло, может, нет. Целыми сутками ночами над головой проносились снаряды и ракеты, группами проходили самолеты, я не знаю, что там можно было еще разрушить, днем дым от горящих нефтяных скважин заполнял горизонт, а ночью светился заревом. По Октябрьскому мы отрабатывались постоянно, мало того, мне в роту придали батарею 122-мм самоходок. Недаром наши старики прозвали артиллерию богом войны, постоянно они работали как по Октябрьскому, так и по Заводскому р-ну Грозного.

Был момент, когда чеченцы успокоились с нашей стороны, и мы буквально страдали от безделья, не переставая, молотили из танка по октябрьскому, ночью ходили ближе к деревне и ставили фугасные растяжки на дорогах, где обычно ходили чеченцы. Пили водку и стреляли по чему только можно, спали, когда было нечего делать. Чувствовалась какая-то ожидаемость, что ли. Все как будто чего-то ждали. Успокоенный этим я спал, когда в один из дней приехал заместитель командира полка с управлением батальона. Мой сон больше взбесил не комбата или заместителя командира полка. Заместитель командира всю войну после того как расстреляли мое БМП из танка, старался меня избегать, а если меня где-то встречал или если пересекались наши дороги, он старался относиться ко мне более лояльнее чем к остальным. Наверное, ему некоторые мои грехи были просто не заметны.

Несомненно, я один был во всем виноват, просто мы расслабились. Рота заняла оборону на старых позициях, которые хорошо сохранились со времен Первой войны. Нам не нужно было много копать, все траншеи и окопы, блиндажи были уже готовы, они как будто ждали нас, они как будто знали, что мы вернемся. Заместитель командира не любил когда перед ним оправдываются и не терпел пререканий, считалось, что если он чем-то не доволен, то лучше промолчать. Виноват был в основном я, но отвечать пришлось комбату.

- В чем дело! Объяснитесь! - после недолгой паузы потребовал подполковник. - Может, война окончилась? И снова помолчав, но уже более спокойно, с душой заявил:

- Воевать вы еще можете, но из боя вас выведешь, ни к черту не годитесь! Один спит, другой водку пьет со старшиной, а бойцы неизвестно чем занимаются, по другим подразделениям в гости ходят, - с негодованием сообщил он, - и еще водку, наверное, пьют.

- Люди устали, отдыхают, - парировал я.

- Это не отдых, это разложение, Вы неопытные и поэтому не понимаете прописных истин, бездействие и безделье разлагает армию! Вы что же так и будете погоду пинать!

Потом продолжать стал командир батальона, смысл был вот какой. На сборы было очень мало времени, два танка и три БМП с моей роты, конечно, я самый, что ни на есть главный для своих подчиненных, должны были через час присоединиться к бронегруппе, которая идет на помощь 15-му полку, они там уже неделю не могут пройти через мост.

Димка быстро смотался по другим взводам и принял нормальные машины с бойцами на броне. На сборы у меня ушло не больше часа, через некоторое время послышался гул колонны. Гул приближался. Теперь я различал лязг металла. Опытным взглядом отметил, что гусеницы на первом танке ослабли, надо давно убрать пару траков. По работе движка я узнал знакомый танк, первой машиной шла машина Вовки, это его движок работал неровно, троил, потому, будто вздрагивая, толкается дизель в стальной утробе танка. Танк остановился, и на землю спрыгнул Вовка, за ним шли остальные машины, там был сбор со всего батальона. Поздоровавшись коротко, я прыгнул на броню, пристроился за Вовкой, колонна пошла.

Я был занят своим, мы проехали парочку деревень на юг от Алхал-Калы…

Когда был первый взрыв, я не видел…но когда рванул БК на Вовкином танке, мы уже шарахнулись по сторонам, мощность взрыва трудно передать, это надо видеть, я могу только сказать, что катки от танков нашли на кладбище до 100-150 метров, башня, подлетев, вошла в землю на 1,5 метра, сам корпус, гусеницы и все остальное было разбросано по кускам, а на месте подрыва была воронка 2 метра на 5 метров.

Я не знаю, можно ли это назвать боем, за нас все сделала артиллерия. Нас ждали уже в 15-м полку, да здорово их потрепали, пост, который они так долго брали все-таки взяли, то там, то тут попадались сгоревшие машины. На помощь 15-му полку у нас ушло 2 суток, после того, что произошло, водка не лезла, кусок застревал в горле. Было такое чувство, что из меня вырвали кусок.

Когда подорвался Вовка на радиофугасе, мы завязались в бой, сожгли парочку домов, но артиллеристы, которые за время войны научились за 5 км попадать в форточку, раздолбили все что можно, потом прилетали вертушки и закончили все дело. Вот там-то трупов, местных жителей было хоть отбавляй, очень много.

После боя я пытался найти хоть что-нибудь от экипажа, ничего я не нашел, только тлеющий кусок от зимнего комбинезона. Больше ничего…

Вот так, война есть война, вчера водку пьешь, а завтра хоронишь…

Опять хочется подумать, когда же наступит предел, черта, сколько человеческий мозг может воспринимать ужасы, горе, зло. Когда, после очередного переживания, первого срыва, душевной боли, когда должен лопнуть мозг.

Вот сейчас, сейчас тот момент, когда я думаю о своем разуме. Когда я должен сойти с ума?

На сколько крепок человеческий мозг. На сколько хватит еще моего нормального состояния, последнее время я начинаю бояться самого себя…Господи! Дай мне еще морально или духовных сил, немного мужества. Блин, завтра напишу в программу "Жди меня", буду искать Наташку с Олимпийского проезда в г. Грозном…

Жизнь это сущий ад, как вошел я в эту дверь в 1995-м, так до сих пор не могу найти выход, а выхода, наверное, нет…

Вот и все, что теперь, эпилог, так вроде…

Что дальше?

Кто я? Военный? Профессионал, да я профессиональный убийца, одно радует, что я не один такой, много теперь всякого дерьма будет сыпаться на наши головы. Вот и со мной, меня просто захотели сделать крайним. Господь им судья.

Здесь я пытался, как рассказать правду, но я не писатель, и хорошо ли у меня это получилось, судить читателям.

Я жил, я любил, смогу ли я теперь жить и любить…не знаю, и если у меня будущее, тоже не знаю.

Сейчас, я вообще ничего не знаю, но продолжение следует...

2 июня 2002 года

Источник


Comments:

Читайте также



Информация


Все представленные материалы представляют точку зрения автора материала.
Администрация сайта не несет ответственности за содержание представленных авторами материалов.
Администрация сайта не несет ответственности за содержание материалов, взятых из других открытых источников.
В случае, если первоисточник не доступен или удален, или иное, администрация сайта снимает с себя ответственность за использование материала. На момент взятия материала первоисточник находился в общедоступном пользовании. Ссылки на первоисточник не удаляются. Вся ответственность за информацию. в таком случае, лежит на первоисточнике.


ПРИ КОПИРОВАНИИ МАТЕРИАЛОВ С САЙТА ССЫЛКА НА VENED.ORG, VENED.INFO ОБЯЗАТЕЛЬНА!